Парижские мальчики в сталинской Москве [litres]

О религиозных мотивах в творчестве Цветаевой можно диссертации писать. Сколько стихов названы по церковным праздникам: “Канун Благовещенья”, “В день Благовещенья…”, “Вербное воскресенье”, “Первый день Пасхи”, “Пасхальная неделя”, “Сергиев день”. Ее сестра, Анастасия Цветаева, была глубоко верующим человеком. А вот отношение к церкви Марины Цветаевой менялось. После революции она стала даже демонстративно религиозна. Но тогда и академик Павлов назло большевикам начал ходить в церковь и носить царские ордена.

Как известно, в эмиграции многие русские люди, даже равнодушные прежде к религии, стали прихожанами православных храмов. Это явление характерно для русских эмигрантов всех послереволюционных волн, от белогвардейцев двадцатых до наших современников.

Были эмигранты, ушедшие глубоко в религию. Они до сих пор составляют гордость всего православного Русского экзархата в Западной Европе: отец Сергий Булгаков, Николай Бердяев, отец Дмитрий Клепинин (родной брат Николая Андреевича), мать Мария (Скобцова). Однако для очень многих русских людей православная вера была прежде всего частью национальной идентичности. Как знамя или, скорее, как опознавательный огонек, на который сходятся свои, а не чужие. На чужбине люди тянутся к своим: свои помогут. “Большинство россиян вне страны спонтанно собираются вокруг православных храмов. Часто приходы становятся для них единственным адресом обращения за помощью”. “Они для них и клуб, и собес, и касса взаимопомощи, и неотложка”155, – замечает Никита Кривошеин, сын русских эмигрантов, репатриант и снова эмигрант.

В семье Эфронов не только отмечали праздники, но и постились (по свидетельству самого Мура), и ходили в храм. О гонениях на веру и церковь в СССР эмигранты не знали, точнее, не хотели знать. Поэтому Нина Николаевна могла и писать иконы для храма Трех Святителей на rue Pétel, и выполнять задания ОГПУ/НКВД. При этом она была вполне искренна, как и ее муж, автор работы “Святой благоверный князь Александр Невский”. И Дмитрий Сеземан, тогда еще “французский комсомолец”, очень любил саму атмосферу православного храма: “…запах фимиама, свечи, иконы, из которых четыре были работами моей матери, что дало мне ощущение «моего», от участия нашей семьи во всём, что там было достигнуто, литургические песнопения, исполненные небольшим хором, но исполненные даже и доброй воли, золото священнических одежд, <…> язык молитв и чтений, которые я понимал не до конца, но чувствовал, в отличие от латыни католической церкви, которая оставалась чем-то холодным и чуждым даже самим французам”.156