«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

Индивидуум из вашего детства, Немухин, оттого оконфузился, что ваша личность, поднаторев в самопознании, стала сопротивляться. Вы поняли, что ничего путного в «родовом гнезде» не найдете, кроме одного, может быть, запаха. Но нужно ли вам так принюхиваться к этому запаху детства? Сдается мне, что не так уж был он и хорош.

И все же тяга к корням у вас сильно выражена, вы в душе крепко настроены против чужого. Хотя, с другой стороны, «своих» сторонитесь, да и они вас, ох как не любят.

Дело в том, что и на уровне родовых общностей существует множество различий, и не только между людьми. Вот Пуся, например. Он хорошо подмечает родовую ментальность – кошачью, собачью и человечью – и регулирует свое поведение в зависимости от этого, особенно, когда на собачью свору наткнется. Но при личном контакте для него уже важна индивидуальность, очищенная от всего наносного – кровных, семейных и иных, обобщающих и усредняющих элементов. Хотя, конечно, при том она весьма может быть даже с «собачинкой».

И вот что еще следует здесь, скажу по личному опыту, учитывать. По мере врастания в себя, осмысления себя как личности, многое теряешь. Это факт! Вот и Пуся был котенком, как все котята, наивным и игривым, а нынче, поглядите-ка на него, до чего важен, что значит – заматерел.

Немухин с осторожным любопытством посмотрел на Пусю и отодвинулся от него подальше.

– Вы, Владимир, похоже, котов не любите? – спросил Валерий Силаевич, по-своему истолковавший это передвижение.

– Да нет, отчего же, напротив, можно сказать, что люблю. У меня в детстве всегда коты были, без них никуда. Сам я от природы – глубокий индивидуалист, оттого и к кошкам симпатию питаю. Мне нравится, что кошка зверь не стайный, всегда сама по себе. А насчет того, что еврею Великая Пустота от природы дана и сидит у него в голове, это все равно как у кота ночное зрение. Возьмем, к примеру, Шагала…

– Здорово подмечено! – что значит культурный человек, – перебил тут Немухина знакомый хрипловато-придушенный голос, и около нас материализовался Витя с тачкой в придачу, из которой торчали разводные ключи, обрезки труб и другая всячина. – Я и сам третьего дня говорю евреям-то нашим: «Пустые вы головы, если в мое положение войти не можете»…

– Ага, явился наконец, – раздраженным тоном загудел Иван Федорович, – и часу не прошло. Молодец Витя, теперь мы с тобой во мраке кромешном трудиться будем, как герои Метростроя.

– Почему во мраке? Я же фонарь с собой прихватил, буду вам светить, там работы на двадцать минут, с вашей-то квалификацией, – и в голосе Вити проступили умильно-льстивые нотки. – Наложим шину и баста.

– Ладно, ладно, чего там зря лясы точить, пошли, – сказал Иван Федорович, – а всей честной компании желаю хорошего вечера.