История инквизиции

Церковь, стоявшая, как мы видели, так далеко от своего идеала и так небрежно относившаяся к своим обязанностям, очутилась почти неожиданно для себя перед новыми опасностями, грозившими подорвать в корне все ее могущество. Как раз в тот момент, когда она только что отпраздновала победу над своими светскими врагами – королями и императорами, новый страшный враг выступил против нее; этим врагом было пробуждавшееся сознание. Непроницаемый мрак невежества X века, наступивший за мимолетным блеском цивилизации эпохи Каролингов, начал рассеиваться в XI веке перед первыми лучами умственного возрождения. Это движение начинает заявлять о себе уже с начала XII века, и уже тогда можно было предвидеть его широкое развитие, которому суждено было сделать Европу родиной искусств и наук, образования и высокой культуры. Но, само собой разумеется, умственный застой не мог разрешиться без того, чтобы в то же время не родились сомнения и критика. Как только люди стали рассуждать и рассматривать вопросы, касавшиеся таких предметов, обсуждение которых было им воспрещено, они неизбежно должны были заметить печальный контраст между учением Церкви и ее действиями, глубокий разлад между религией и обетами.

Стало, в свою очередь, колебаться и то слепое благоговение, с которым целый ряд поколений относился ко всему, исходившему от Церкви. Сочинение, подобное труду Абеляра, "Sic et поп", где беспощадно были освещены противоречия между преданием и папскими декреталиями, не было простым проявлением пытливого ума, предвещавшим восстание; оно угрожало Церкви в будущем большими опасностями, порожденными пробуждением критической способности ума. Тщетно, по распоряжению римской курии, Грациан в своих знаменитых "Concordantia discordantium canonum" пытался доказать, что противоречия легко могли быть сглажены, что церковное право представляло не собрание беспорядочной массы канонов, вызванных необходимостью дать ответ на преходящие запросы дня, а стройный сборник духовных законов. Роковое слово было произнесено, и все усилия глоссаторов, магистров логики, докторов богословия и целой толпы теологов-схоластиков и толкователей канонического права, несмотря на всю их диалектическую ловкость, не могли вернуть человеческому разуму его былую непоколебимую и спокойную веру в божественность учения воинствующей Церкви. Ряды нападающих были, правда, еще немногочисленны, их атаки были перемежающимися, но число защитников и энергия, с которой велась защита, показывают, что в Риме прекрасно сознавали опасность: дух пытливого исследования пробудился, наконец, от долгого сна.

Этот дух получил могучий толчок в Толедской школе, куда отважные ученики шли как к живому источнику арабской, греческой и еврейской науки. Уже в мрачный X век Папа Сильвестр II, известный под именем Герберта д'Орильяка, прославился как чародей только потому, что изучал запрещенные науки в этом центре умственного развития. В середине XII века Роберт Ретинский, уступая настоятельным просьбам Петра Клюнийского, на время прекратил свои занятия астрономией и геометрией и перевел Коран, чтобы дать своему покровителю возможность написать опровержение заблуждений ислама. Сочинения Аристотеля, Птолемея, Абу-Бекра, Авиценны, Аль-Фараби и позднее Аверроэса были переведены на латинский язык и с невероятным рвением переписывались по всему христианскому миру. Даже сами крестоносцы приносили с Востока кое-какие обрывки античной мысли, которые подхватывались с большим энтузиазмом. Правда, в эту эпоху наибольшим уважением среди наук пользовалась астрология, но и другие, более достойные внимания науки не были в совершенном пренебрежении, и Церковь понимала, какую опасность представлял для нее зарождающийся интерес к наукам; это видно хотя бы из того, что Парижский университет неоднократно запрещал чтение произведений Аристотеля.