Давай встретимся в Глазго. Астроном верен звездам

Наспех скрутив цигарку, Константин Васильевич вызвал Чарского. Едва тот появился в дверях тесного кабинетика — вальяжный, элегантный, с приятной улыбкой на устах, — Королев; лишь кивнув головой, хмуро сказал:

— Получал телеграмму от Храпченко. Поручают сформировать фронтовую бригаду… Да вы присаживайтесь… Вместе поломаем голову.

— Этак голов не напасешься, если по пустякам ломать их будем, — рассудительно заметил Николай Илларионович, удобно и надолго размещая себя на стуле. — Сейчас и подберем кандидатов. Ну, прежде всего — Наташа Аксельбант с лирическими песенками. Молода, обаятельна и так далее… Очень эффектна «женщина без костей». Ее номер смотрится. У малютки Лю одна слабость — может молотить языком двадцать пять часов в сутки. Впрочем, ее вполне заменит «король лезгинки»… Теперь по поводу кандидатуры чтеца…

Королев завороженно слушал. Атласный баритон бывшего опереточного простака — «хочешь конфетку с керосином?» — действовал как бром. Константин Васильевич, незаметно для себя, стал согласно кивать головой и протянул руку за карандашом. И вдруг опомнился.

— Да вы, собственно, о чем? — спросил он сердито.

— О фронтовой бригаде, Константин Васильевич… О чем же еще! — прожурчал Чарский.

— Хм… Читайте! — Королев пододвинул телеграмму.

— Вот так номер! — воскликнул Николай Илларионович и озадаченно поскреб затылок. — Откуда же такие кадры взять?

— О том и речь…

— Быть может, Бегак согласится?

— А что с его театром будет? Тут Белов просился. Раскричался, дверью хлопнул… Но он же теперь директор…

— А если Отрадина?

— Его в бригаду, а вас в Нижний Ломов. Так, что ли?

— Я-то, Константин Васильевич, только бывший простак… Ни режиссировать, ни тем более дирижировать мне богом не дано. Залесскую?

— У нее годовалый ребенок. Кто даст нам право отрывать мать от ребенка?

— Ах, черт возьми! И в самом деле… А с Вазерским толковали?

— Пятьдесят пять лет, Николай Илларионович. Не чересчур ли для работы во фронтовых условиях?

— На руках у нас мизер. Я пасую, — сказал Чарский.

— Не писать же Храпченко, что мы несостоятельны. Позора не оберешься!

— Подумать надо, Константин Васильевич. Крепенько подумать.

То же самое сказал Королеву Дмитрий, когда пришел с велозавода в отдел и застал начальника в полном расстройстве.

— Надо подумать. Давай отложим разговор на завтра.

— Рассчитываешь на внезапное озарение? Или во сне что-нибудь увидишь? — скептически осведомился Королев. — Валяй, конечно, но я уже всех наших деятелей по пальцам перебрал.

Дмитрий шел по Московской, и каждый второй встречный был в военной форме. И то, что в глубоком тылу, в городе, по существу ставшем перевалочным пунктом для новых соединений, формирующихся где-то на востоке, так много солдат и офицеров, подтверждало тревожные предположения, что и наше контрнаступление, после подмосковных успехов, не развивается так, как нам бы хотелось. Более того, судя по новому Воронежскому направлению, фашистам удалось опять вонзить стальной клин куда-то в предсердие России. И уже над Пензой в вечерние часы, правда на очень большой высоте, проплывают воздушные армады немецких бомбардировщиков в сопровождении юрких и злых «мессершмиттов». Впрочем, ни разу еще ни одна бомба не упала на Пензу. Только ящики, набитые листовками со стихотворным призывом к «пензенским матрешкам»: «Не бойтесь бомбежки, милые крошки!..» Досужие поделки какого-то пиита из эмигрантов! И уже нашелся кое-кто из эвакуированных, из породы не слишком отважных, кому и Пенза перестала казаться глубоким тылом. Незаметно покидали они насиженные места, бросали работу и дежурили на вокзале, чтобы проникнуть в один из составов, идущих на восток. А мы с Тасей договорились: драпать не станем. Уйдем партизанить. А маму с Таней еще успеем отправить… Люди ведь кругом, помогут. Наконец-то и нам поручили сформировать фронтовую бригаду… Казалось бы, вот то, что тебе нужно. Ан не тут-то было: понадобился режиссер, а не литератор. Но какие же варианты могу я предложить? Уже вся колода перетасована… Разве что ростовчане выручат.