Мама, я демона люблю!

— Продолжишь вести себя подобным образом, дальнейшие консультации станут платными, — предупредил он. — Размер оплаты зависит от степени тупизны вопроса. Пока ты накопила на пятнадцать монет.

— Серьёзно? — до того, как шустро переодевшийся Рок вломился в мою комнату, я успела лишь натянуть сухую сорочку вместо собственного платья, и теперь прикидывала, как бы надеть остальное, избежав шуток фамильяра. — Ты и правда намерен брать с меня деньги?

— Двадцать монет, — вздохнул Рок. — Натягивай штанишки и пошли, я есть хочу. Или ты собираешься ужинать с нашей гостеприимной хозяйкой в ночнушке?

Я запустила в него грязным полотенцем и бедром оттеснила от зеркала, ухватила расчёску, с трудом перебарывая желание огреть ею же демона.

— Подождёшь. Сам разоделся в пух и прах, так дай мне хоть пару минут.

— Что предложили, то и надел, — демон поправил воротничок. Надо признать, в шёлковой рубашке с расслабленной шнуровкой выглядел он просто умопомрачительно соблазнительно. Пожалуй, даже более, чем при первом нашем знакомстве, когда он явился в сюртуке на голое тело. Так, что выпускать поганца из комнаты хотелось меньше всего. — Тебе вон служанка тоже ворох тряпья принесла, а ты даже не взглянула.

Вообще-то, взглянула. Собственно, именно после этого беглого взгляда выглаженный наряд и превратился в груду тряпья. Вкус у Агаты был весьма экстравагантный. Скорее всего, сама в подобном платье она чувствовала себя прекрасно. Но я надеть что-то, в равной степени прикрывающее одни участки тела и открывающее другие, была не готова. Не один, а целых два разреза, огромный вырез на спине в противовес к закрытому под горло переду и тончайшая ткань, позволяющая разглядеть очертания… Ну, всего, полагаю. Именно по этой откровенной причине я всё ещё сидела в сорочке: куда более скромной, чем предложенное одеяние.

— Кири, я изнываю от голода! — напомнил о себе демон.

Он завалился на кровать и с любопытством крутил платье в руках, пытаясь разобраться, где у него перед. Ну-ну, эта процедура заняла у меня добрую половину часа.

— Потерпишь, — я в сотый раз провела расчёской по волосам. — Ты вечно голоден.

Сказала — и осознала, наконец, сама. Голоден. И правда. Поедая одну за другой золотистые лепёшки, что матушка готовила к завтраку, закидывая последний пластик колбасы в рот, — голоден всегда. И вовлекая меня в безумный горячий танец, полный злости и негодования, обжигающий, плавящий кожу, он лишь пытался насытиться, брал, а не делился. Надкусывал меня, как бутерброд перед основной трапезой. А я-то, дура… на деревянной ручке расчёски отчётливо проступил обугленный след от пятерни.

— Тебе не до чего нет дела. Лишь бы нажраться, — шевельнуло губами моё отражение.