Сверхъестественное. Как актеры и фанаты помогли друг другу уничтожить внутренних монстров [litres]

В первый раз, когда я вышла на сцену конвенции по «Сверхъестественному», я была уверена, что нахожусь по другую сторону. Я была фанаткой, а не той, от кого фанатеют. Я была в этом чертовски уверена. Я ожидала, что в любой момент кто-нибудь хлопнет меня по плечу и скажет: «Простите, мэм, не могли бы вы уйти отсюда? Эти закуски для актеров. Кто вас сюда пустил? И как вы оказались с микрофоном в руке?»

С рождения я мечтала когда-нибудь оказаться с микрофоном в руке. Мне нужно было, чтобы меня услышали. Черт, мне было это очень нужно. Это самые яркие мои детские воспоминания. Мне было нужно, чтобы меня услышали, и я хотела быть кем-то, кем я не являлась. Если я чем-то увлекалась, иногда этот интерес сохранялся на какое-то время. Я могла посмотреть «Чудо-женщину», а потом часами сидеть на заднем дворе в накидке, которую связала для меня мама, и пытаться набросить на собаку лассо и заставить ее сказать мне правду, чтобы я могла спасти Лайла Вагонера. Я до сих пор обожаю Линду Картер за все, что она дала мне, когда я была еще в нежном возрасте. Может, у меня и не было собственного голоса, но я могла бы позаимствовать чужой на некоторое время. Это давало мне утешение и силу.

Потом я стала чуть старше, и перестала находить утешение в идолопоклонстве и погрузилась в бездну отчаяния. Я поняла, что недостаточно хороша! Вот почему никто не хотел меня слушать. Играть со мной. Или терпеть меня. И дело было вовсе не в том, что я была властным, эгоистичным и невыносимым ребенком. Это было из-за того, что у меня не было того, что было у «них». Мир был полон «ими» – победителями. Я же была из тех, кто ходил с химической завивкой и в уже поношенных кем-то спортивных бюстгальтерах, набитых носками. И я была не в команде победителей.

Я столько раз пыталась выделиться, чтобы на меня обратили внимание. Я флиртовала с популярными парнями и игнорировала их насмешки. Я позволяла людям с преступно низким IQ списывать у меня, чтобы они перестали притворяться, что не знают меня, в кафе. Я крала у мамы деньги, чтобы покупать детям конфеты. Я безумно разозлилась и начала красить губы черной помадой, писать о-о-очень посредственные стихи и, если честно, даже специально порезала себя, чтобы нарисовать автопортрет своей кровью. Я не была от этого в восторге. Более того, я не знала, слушает ли меня кто-нибудь: я так отчаянно хотела вырастить волшебный бобовый стебель, по которому я смогла бы подняться в лучшую жизнь, что ничего не хотела слушать от других. (Боже, бедная моя мама. Она же так сильно меня любила. Должно быть, она сходила с ума, видя меня такой несчастной.)