Крепость Бреслау [Festung Breslau]

Выражение ее лица направило, однако, его мысли совершенно в другую сторону. Ее большие серые глаза были заполнены слезами. Мышцы лица перестали напрягаться, и щеки слегка опускались к подбородку. Дрожащие губы напоминали синий знак бесконечности.

Графиня фон Могмиц была олицетворением страдания. Мок забыл о мире весны. Его мысли стали горькими и философскими.

— Только что привезли ее с похорон, — сказала охранница и добавила тоном оправдания: — Поэтому господам пришлось ждать так долго.

— Это очень великодушно со стороны коменданта, — заметил сухо Мок, — что позволил графине попрощаться со своей племянницей.

— Комендант является последователем истинной прагерманской религии, — сказала охранница и улыбнулась Моку, — в которой очень важен культ умерших. Вот почему.

— Это не так, госпожа Хелльнер. — Брендел стоял на коленях у ног графини фон Могмиц и смотрел с яростью на охранницу. — Этот хам не до конца подчиняется догматам прагерманской религии. Она ведь рекомендует вежливо относиться к гостям, не так, как вчера.

Лицо Хелльнер изменилось до неузнаваемости. Его исказила гримаса, от которой охранница стала отвратительной, как ее мысли. Она стиснула зубы, а кожа на лице натянулась, чтобы через мгновение снова покрылась сетью морщин. Казалось, что по ее бледному, испещренному угрями лицу пробегали короткие волны, словно под кожей двигались мелкие насекомые.

— Он согласился ведь на ваше посещение, несмотря на то, что вчера его рассердили. Вам повезло, что сейчас его нет, — сказала она, стиснув зубы, и сделала мощный замах.

Хлыст треснул о крышку стола.

— У вас пять минут. — На стол легла рука с растопыренными пальцами с обгрызенными ногтями. Мок почувствовал от нее запах пота и водки. — Пять, понимаете?

Хелльнер вышла, Мок сел на стул и пригляделся к графине. Та улыбнулась Моку сквозь слезы, вдруг застилавшие глаза. Из-под длинных ресниц вытекали медленно соленые, тяжелые капли. Все это происходило тихо и бесшумно, без всхлипов и рыдания. Это отчаяние было как плач героев Гомера — гордо и героично, без участия носа. Мока так и тянуло утереть ей слезы. Не должен этого, однако, делать. Вдруг Гертруда фон Могмиц перестала плакать. Она открыла рот. Донесся из него невнятный стон.

Брендел он быстро достал листок с монограммой R. B. и черное вечное перо с закрученным наконечником.

Она начала стенографировать. Было в этом что-то банальное. Мок вспомнил одну из своих бывших любовниц, Ингрид, которая была стенографисткой. Девушка эта любила розовые платья, химическую завивку и бодрую музыку, и можно было произвести на нее впечатление свиной котлетой и кружкой пива. Мок, у которого стенографирование ассоциировалось с этой именно простой девушкой, считал эту операцию чем-то столь же плоским и банальным, как глажка и приготовление пищи. Однако теперь, глядя на графиню, на ее изящные пальцы, покрывающие бумагу круговыми и угловатыми линиями, облагородил в своем уме стенографирование и ставил его наравне с охотой или танцеванием вальса.