«И вот общественное мненье!» Клубы в истории российской общественности. Конец XVIII - начало XX вв.
- Автор: Розенталь Исаак Соломонович
- Год: 2007
- Язык: русский
- Год: Новый хронограф
- ISBN: 978-5-94881-050-8
- Жанр: История
Электронная книга - ««И вот общественное мненье!» Клубы в истории российской общественности. Конец XVIII - начало XX вв.». Краткое содержание книги:
Сходство взглядов двух современников, Тургенева и Булгакова, на клуб и парламент, однако, чисто внешнее. Рассуждая уже серьезно, Булгаков категорически высказывался против свободы слова и печати для всех; то и другое, считал он, пагубно в любом государстве. 4 марта 1820 г. в связи с убийством 13 февраля в Париже наследника французского престола герцога Беррийского ремесленником Лувелем Булгаков вспоминал о своем трехмесячном пребывании во Франции, где он убедился: «Кто управляет журналами, тот управляет и французами. Газеты — их евангелие, а фельетон — символ веры. Не следовало никогда распространять свободу тиснения на газеты, а все зло происходит от газетных дерзостей»{125}. Тогда же к аналогичному выводу пришел П. И. Сумароков: свобода печати вредна везде, кроме разве что Англии, где «вера тверда, нравы менее развращены, законы во всей силе»{126}.
В один ряд со «свободой тиснения» ставилась свобода публичных собраний, так же известная русскому дворянству по наблюдениям во время пребывания в странах Запада и так же дворянством отвергаемая. Косвенно об этом свидетельствует известный поход на университеты в конце царствования Александра I. Лекции в университетах публичными не являлись, тем не менее университеты в Казани и Петербурге подверглись придирчивой проверке на предмет соответствия всех преподаваемых дисциплин, не исключая точных наук, основам христианского вероучения. Попечитель Петербургского учебного округа Д. П. Рунич устроил в 1821 г. судилище над четырьмя лучшими профессорами Петербургского университета. Встретив неожиданно для себя «сопротивление», или скорее несогласие с ним со стороны некоторых профессоров, он счел это «подражанием безобразным английским митингам»{127}.
Ясно, что члены клубов, и петербургского, и московского, не чувствовали себя и в моменты внутриклубных конфликтов парламентариями, а старшины — министрами, зависящими от парламента. Не отождествляли они себя и с участниками митингов. Сознание общности у членов клуба, конечно, было, и клубное самоуправление его укрепляло. Но преувеличивать последствия опыта клубной «социализации» все же не следует.
Некоторым современным исследователям организационное устройство всех российских клубов, в том числе аристократических, и притом во все времена кажется теперь «клубной демократией», «республиканизмом» и даже «реальной альтернативой существующей монархической системе»{128}. Так далеко не заходил и Н. И. Тургенев, а главное, как мы уже убедились, эти черты клубов не оказывали влияния на иерархию ценностей их членов, на их политические воззрения — так же, как ранее практика введенных Екатериной II дворянских выборов не порождала автоматически у дворян желание изменить государственный строй. И если Николай Тургенев в своем главном труде «Россия и русские», написанном в изгнании, уже не выступал против самодержавия, то это было результатом не только поражения восстания 14 декабря и вынесенного лично ему сурового приговора, но и переосмысления собственного, более раннего жизненного опыта. В том числе предшествовавшего восстанию и приговору общения с членами петербургского Английского клуба. Отсюда иная расстановка акцентов в либеральной программе преобразований.
В том, как образованное дворянство превратило в своей обиходной речи «парламент» в «говорильню», в снижающей трансформации понятия, инородного по содержанию российскому государственному устройству, нашло выражение пренебрежительное, в лучшем случае снисходительное отношение к представительным учреждениям на Западе, к процедурам, обеспечивавшим их функционирование, к добровольным ассоциациям и их собраниям. Такой же характер негативного отталкивания носило упомянутое выше соединение двух иностранных слов, вошедших в русскую речь без перевода, — «клубы и митинги». Это соединение также надолго стало неразрывным и устойчивым.
Можно говорить в связи с этим об одном из проявлений долговременной особенности российской политической культуры — понимании государственности, обусловленном всей историей России и присутствующем в обыденном сознании по сей день. Естественное состояние власти, согласно такому представлению, — ее сосредоточение в одних руках, тогда как разделение властей — нечто аномальное и бесполезное. Тем более ненормальным с точки зрения и власти, и не сознающих себя гражданами ее подданных является прямое или опосредованное влияние последних на принимаемые властью решения.