Хромые кони [Slow Horses] [litres]

…В конечном итоге если нужен кто-то рядом для того, чтобы не просыпаться среди ночи с осознанием, что ты совершенно одна, то с этим кем-то необходимо трахаться, и рано или поздно трахаться придется уже не с кем-то, а с кем-нибудь, а из всех ситуаций в таких – спиртное просто незаменимо.

Вот говорят: скользкая дорожка – ступишь и покатишься. Это подразумевает нарастающую скорость скольжения и постоянную угрозу потери равновесия. В конце концов летишь кувырком, плюхаешься навзничь и лежишь, откашливаясь. Кэтрин же двигалась по маршруту иначе; она не катилась, а словно неспешно спускалась на эскалаторе (не столько стремительное падение, сколько нудная поездка), провожая взглядом едущих навстречу и вверх и раздумывая, не лучше ли последовать за ними. И в то же время что-то ей говорило, что поменять эскалаторы она сможет не прежде, чем доедет до конца.

И когда это случилось, Чарльз Партнер оказался рядом. Слава богу, не в буквальном смысле слова. Физически его не было рядом, когда она очнулась в незнакомой квартире, со сломанной скулой и с синяками на бедрах, оставленными чьими-то пальцами. Но он помог ей выкарабкаться. Кэтрин провела некоторое время в заведении, пребывание в котором она никогда бы не смогла себе позволить, если бы платить пришлось самой. Курс лечения был основательным. Включая психотерапевта. Ей было сказано, что все это осуществлено в строгом соответствии с внутренним регламентом Конторы («Думаешь, ты первая? – было сказано ей. – Думаешь, ты одна такая, кого это в конце концов доломало?»), но она была уверена, что внутренним регламентом не ограничилось. Потому что после лечебницы, после просыхания и после бесконечных первых шести месяцев трезвой жизни она появилась в Риджентс-Парке, ожидая перевода в какое-нибудь захолустье, но вместо этого заступила на свою прежнюю должность привратницы Чарльза.

В то время она могла расплакаться практически по любому поводу, однако этот казался одним из самых заслуживающих подобной реакции. Они ведь даже дружны не были. Порой он называл ее Манипенни, но этим и ограничивалось. И даже впоследствии их отношения нельзя было назвать дружескими, хоть она и заметила, что он ни разу больше не назвал ее Манипенни. И то, что произошло, они ни разу не обсуждали, за исключением того первого утра, когда он спросил ее, пришла ли она в себя как следует. Она дала ему ответ, на который он рассчитывал, хоть и понимала, что в себя прежнюю ей дорога заказана навсегда. С того дня все пошло по-старому, словно ничего не случилось.