На дорогах Афганистана

— Зайдите к нам!

Конрад едва внятно пробурчал, что никуда не пойдет. Я же далеко за полночь все еще обсуждал с Володей и Сашей успехи киевского и тбилисского «Динамо» за бутылкой «московской».

Весь следующий день мы провели между бассейном и домиком Гумелей. Какое это было блаженство! Домашний пирог с вином и кофе в тенистом садике после прохладной, освежающей ванны. А потом опять купание.

Как-то раз я увидел собаку и маленький пушистый комочек у нее между лапами. Вспомнив, что моя дочь мечтает о собственном песике, я начал рыскать среди зарослей кукурузы, в которых скрылась сука со своим щенком. Через несколько минут у меня в руках уже был грозный, рычащий, обороняющийся острыми, как иглы, зубами щенок. Так наше айбакское общество увеличилось на четыре нескладные лапы, пару черных глаз, влажный нос и ненасытный круглый живот. В честь утрачивающего права гражданства женского покрывала я назвал щенка Чадрой, в соответствии с установленным полом. Впоследствии оказалось, щенок стоил мне гораздо больших хлопот, чем я ожидал. Солдаты и переводчики всячески его сторонились.

В Афганистане не любят собак. Собаки, обитающие в городах и селениях, в основном беспризорные, выполняют санитарные функции: подъедают падаль, остатки гниющей пищи. Обычай запрещает здесь убивать собак. Мне приходилось встречать совсем старых, запаршивевших, едва передвигающихся, похожих на скелеты животных. Собака считается нечистым созданием. Видимо, потому — и это кажется весьма правдоподобным, — что местный климат делает ее разносчиком паразитов.

Кочевники и пастухи держат огромных сторожевых псов для обороны от волков и бандитов. Это самые большие собаки из всех, которых мне когда-либо приходилось видеть. Более крупные, чем сенбернары, они напоминают их по форме морды. Шерсть у этих гигантов серая, как у волкодавов, уши почти полностью обрезаны. Считается, что это благотворно влияет на их боевой дух.

Привилегированная публика разводит знаменитых местных борзых для охоты или маленьких беленьких домашних собачек. Собакам в Афганистане не дают имен, и об их дружбе с человеком здесь никто никогда и не слыхивал.

Как-то я сказал Раиму, что собака и конь — друзья человека. В отношении коня он поддержал меня с энтузиазмом, а по адресу собаки состроил кислую мину.

В Айбак мы возвращались так же, как и приехали сюда. В Пули-Хумри опять взяли пассажиров с мешками. Затем чай у Гуляма, головокружительные серпантины дорог через «Фисташковые горы». Правда, теперь я уже действовал наверняка. Даже Рамазан не проявлял ни малейшего беспокойства. Со стороны могло показаться, что мы работаем вместе много лет. Конрад был всецело занят своим четвероногим попутчиком, который проявлял явное нетерпение, ворочаясь в корзинке, взятой напрокат у мадам Гумель.

Взимание платы за проезд происходило еще более бурно, чем в Пули-Хумри. Дело доходило до рукоприкладства. Рамазан бегал по каким-то закоулкам за упорными неплательщиками. В результате мы вернулись домой в полной темноте.

В дверях появился Бронек:

— Ты что же так поздно? Для тебя письмо есть там, наверху.

Большими шагами я пересек переднюю, взлетел по крутым ступеням наверх. Миновав улыбающегося Исмаила, схватил со стола белый конверт.

В письме сообщалось, что пятимесячные хлопоты наших жен о приезде в Афганистан увенчались наконец успехом. Другим достижением было проведение в жизнь плана, нерешительно предложенного нами и вопреки традициям реализованного местными должностными лицами: впервые женщинам и детям разрешалось пересечь советско-афганскую границу не по воздуху.

На афганском берегу Амударьи, приблизительно в двадцати километрах от Термеза — советского порта и железнодорожной станции, находится селение Патта-Гисар. Достаточно доехать от Айбака до Мазари-Шарифа, затем шестьдесят километров через пустыню, чтобы оказаться у реки в пограничном пункте.

В письме точно сообщалось, кто к нам приедет. Мы ждали наверняка жену Якубовского и мою с детьми, но ничего не знали о жене Сараты с сыном. После скоропостижной смерти отца она впала в глубокую депрессию, и у Бронека не было надежды на скорую встречу с близкими. Теперь оставалось ждать очередных известий из Москвы и Ташкента. Последнее должно послужить сигналом к нашему выезду на границу.

Во всем доме царило оживление. Конрад ходил большими шагами по комнате. Бронек проводил смотр кладовой.

Не менее взволнованы были солдаты и переводчики. Свет в их комнате горел до самого утра. О чем они говорили, я не знаю, но на следующий день во всем доме был идеальный порядок. В саду убран сор, выровнены дорожки. Если бы это было возможно, наши ревностные помощники, наверное, развесили бы даже персики на деревьях, о которых мы писали в письмах домой примерно так: «Тут же, под окнами, персиковые деревья, а на них фантастические плоды величиной с кулак — от желтых до темно-коричневых». За сохранение персиков я боролся упорно, но безрезультатно; они исчезали чудесным образом один за другим, хотя никто, Аллах тому свидетель, их не рвал.

Мы с Бронеком договорились при первой же возможности проехать в Пули-Хумри и привезти дополнительные чарпаи и матрацы. Предстояло также разделить квартиру. Впрочем, делить было особенно нечего, так как Сарата заранее согласился переехать в гостиницу.