Художник

По взмаху пальцев метра к ним тут же подскочил официант и записал все их пожелания.

– Господин Измирский! – Лучащийся счастьем администратор все никак не хотел отходить от их столика. – Сегодня у нас совсем домашний вечер. Перед публикой выступают только свои: джаз-квартет маэстро Гильони и госпожа Эстер со своими балладами.

– Приятно слышать, что у руководителей отеля хороший вкус. Синьор Гильони чрезвычайно одаренный человек, а его партитура к балету «Любовь гондольера» позволяет расставить акценты там, где фантазия либреттиста оказалась бессильной.

– Истинно, истинно так! – С загоревшимися глазами подтвердил слова художника мэтр Сапеш. – Что стоит только «прохождение гвардии по старому мосту»! Какая мощь заложена в единении барабанов и гобоя! А в конце, помните, вторая скрипка нежно и тихо: ти-ти-ти…

– Очень хорошо. – Иржи поднял бокал с принесенным официантом красным вином. – Ваше здоровье, господин Сапеш. И попрошу Вас передать мое приглашение госпоже Эстер.

– Обязательно! – приложил к сердцу руку метрдотель. – Приятного аппетита!

И унесся между столиков встречать и рассаживать очередных гостей.

Охранник уважительно посмотрел на господина Измирского.

– Вы настолько хорошо разбираетесь в балете?

– Нет, мой дорогой друг, скорее, в балеринах. – Разрезая крылышко, ответствовал Иржи.

Пока Ковач внимательно слушал пассажи великого маэстро, граф Измирский пытался встроить еще один открывшийся ему кусочек в большую картину. Но либо деталей было маловато, либо картина предназначалась не ему.

Медленно поедая подтаявшее мороженое, Иржи сопоставлял и пытался разобрать имеющуюся у него информацию. Девушка – привидение. Кроме него, ее видели раньше совершенно разные люди. Она о чем-то хотела предупредить, но не смогла. Говорила, что он – чей-то потомок. И какая-то женщина хочет до него из-за этого добраться. Говорила про ритуал и жертвы. И просила вернуть сердце. Совершеннейшая ерунда!

Иржи с досадой провел рукой по волосам. Как иногда говорит грамотный старший брат: баланс не сводится! Но, пока зреют не зависящие от его желаний и поступков события, он может сделать только одно: разобраться со своей родословной и попробовать найти в череде дат, имен и намеков того предка, родство с которым сулит ему возможные неприятности.

Художник доел мороженое и оглядел зал. Как и вчера, известные господа и дамы сидели за столиками, обсуждая друг друга и новости. Отель и его ресторан постепенно становились модным местом. Вон там, за раскидистой пальмой, ближе к сцене, сидел в компании «золотой молодежи» один известный скандальными публикациями художественный критик. Периодически, когда все легкие жертвы были съедены, а каждая их косточка обсосана, он обращал свое пристальное внимание на работы графа Измирского. Язвительным языком, приплетая не к месту и вообще, почем зря, художников Возрождения и иже с ними авангардистов, он проходился по одной из последних работ Иржи, мешая ее с грязью. Вследствие этого охаянная картина выкупалась очередным заграничным банкиром за баснословную сумму, а искусствоведы дружно страдали тем, что страна лишилась одного из своих лучших шедевров. Затем критик приезжал к Иржи домой и, размазывая по щекам коньячные слезы, объяснялся Измирскому в любви, предлагая свои услуги в качестве прикроватного коврика. И вещественным доказательством этому, пока не проспится, валялся за диваном в гостиной. Пока какая-нибудь сердобольная актриса, уже под утро, не накрывала пледом его бесчувственную тушку.