Давай встретимся в Глазго. Астроном верен звездам

— Только и всего! Дождетесь, значит, конца войны, и пусть все разлетаются по своим гнездам. Пережили, слава богу, трудное время и уносите ноги из Пензы. Так?

— Зачем же так упрощать-то, Дмитрий Иванович! Коли создадим театр, так зачем его после войны прикрывать? Поймать вы меня на чем-то хотите!

— Ничуть. Я ведь знаю о неустанных ваших попытках создать в Пензе оперный театр. И до революции, и в первые ее годы.

— Значит, наслышаны, — оживился Вазерский, и поперечные морщины на его лбу разгладились. — Верно это, Дмитрий Иванович. До старости дожил, а от мечты своей и сегодня не отрешился. Большое… да что там, не большое, а великое это дело — к музыке народ приохотить. И легче всего через оперу.

— Так зачем же самому себе палки в колеса вставлять? Одной рукой создаете, а другой — разрушаете! Ведь смеются над нашей оперой, Федор Петрович, в халтуре нас обвиняют. — И видя, что Вазерский беспокойно зашевелил руками и раза два приоткрыл рот, будто собираясь запеть, Дмитрий продолжал еще более напористо: — Торопливость, неряшливость, штампы как раз и приводят к халтуре. За бедность нас никто ругать не посмеет, а вот за халтуру… Что ни постановка, то обязательно какой-нибудь новый ляп. Попробуй-ка тут добиться признания театра!

— Жестокие слова вы произносите, — как-то очень устало сказал Вазерский. — Но уж позвольте и мне быть откровенным до конца.

— А иначе и разговор наш ни к чему будет!

— То-то и есть… Может, всё дело в возрасте, Дмитрий Иванович. Мне ведь пятьдесят пять. И вот — жалость во мне большая к людям нашим. Всё их горе, все невзгоды тут вот у меня, — он прижал большую растопыренную ладонь к груди. — Всем бы помочь, каждого бы подхватить! Верьте, Дмитрий Иванович, мы бы с Марией Захаровной всех бы у себя приютили, коли места бы побольше было. Приезжают безмужние, голые, голодные, да еще и с детишками. Ну как тут быть! — И хитрецко-простоватое выражение, обычное для Вазерского, когда он разговаривал с «начальством», слетело с лица, как уже ненужная карнавальная маска. Теперь Дмитрий видел перед собой пожилого, доброго и очень озабоченного человека. — Как тут быть! — с каким-то надрывом повторил он, и неожиданная слезинка поползла по щеке. И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Вот я и мыслю, что перво-наперво плечо им подставить нужно. Чтобы не упали. Потому и снисходительность допускаю. Да вы сами, Дмитрий Иванович, вспомните, какими они в Пензу приезжают. Потерянные, обездоленные, слабенькие… Состраждать им надобно, а не за глотку хватать.