Давай встретимся в Глазго. Астроном верен звездам
- Автор: Дмитревский Владимир Иванович
- Год: 1979
- Язык: русский
- Год: Лениздат
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Давай встретимся в Глазго. Астроном верен звездам». Краткое содержание книги:
В. И. Дмитревский — автор большого числа книг, из которых наиболее известна тетралогия о судьбе коммуниста Дмитрия Муромцева: «Ветер в старых липах», «Бей, барабан!», «Давай встретимся в Глазго», «Астроном верен звездам».
Переиздание двух последних книг мы и предлагаем вниманию читателей.
В антракте на него накинулись бледная, как известка, Залесская и почти рыдающий Школьников.
— Что вы наделали, Арчил! Какой позор! Всё испортили! — кричала Тася.
— Почему позор? Какой может быть позор, когда публика довольна. Слышала, как хлопали? Так это не твоей дурацкой опере хлопали. Арчилу Калантадзе хлопали!
— Товарищ Калантадзе… Помилуйте! Это же Рубинштейн! — стонал Школьников. — Вы минуты три лишних танцевали.
— А что я говорил? Не помнишь теперь! Играйте хоть вашего Рубинштейна, хоть похоронный марш… Калантадзе это безразлично. Калантадзе бубен нужен. Почему не послушались? Почему палочкой махал, а в бубен не бил? Перестал бить бубен — Калантадзе остановился. Сам виноват! Еще бы немного, и я с ритма бы сбился. — И, распалившись, заявил, что никаких дел с бараньими головами впредь иметь не желает.
Всё же такие вот срывы и неполадки, пусть и вовсе незначительные, вызывающие скорее улыбку, чем досаду, давали повод рассуждать о несостоятельности молодого театрального организма. Одно, мол, дело, когда наспех создавалась хозрасчетная бригада, с нее, как говорится, и взятки гладки, и совсем другое дело теперь, когда опера получила стационар и громко заявляет о своем намерении сохранить себя и после войны. И эта точка зрения, бытующая в «узком кругу» специалистов и «знатоков», расползалась вширь и в конце концов приобретала характер общественного мнения. И пробиваться сквозь желеобразную стену скептических улыбок, пожатий плечами и глубокомысленных междометий театру становилось всё труднее. А ведь это означало, что не удастся получить дополнительные пайки для приглашенных артистов, что Зелепухин откажет в штуке бумажной ткани, которая на худой конец может заменить холст, что опять возникнут трудности с топливом и т. д. и т. п.
Дмитрий решил вызвать на откровенный разговор Вазерского. Он уже давно понял, что ни отдел по делам искусств, ни директор театра, каким бы хватом он ни был, ни режиссеры, согласившиеся поставить тот или иной оперный спектакль, ни приглашение нового главного режиссера не в силах изменить существующее положение вещей. Только Вазерский. Только он, дирижирующий не только операми, но и настроением всего коллектива, его неунывающая душа, друг и покровитель каждого солиста, оркестранта и рабочего сцены, может что-то сделать…
— Хочу, Федор Петрович, поговорить с вами.
— Слушаю вас, Дмитрий Иванович.
— Да нет, разговор будет долгий. Давайте найдем какое-нибудь укромное место, чтобы не помешали.
Вазерский встревожился:
— Какие-нибудь неприятности? Опять что-нибудь наваляли? Уж не в связи ли с Михаилом Юльевичем, когда он за пультом уснул? Не томите, Дмитрий Иванович… Лучше уж сразу по рогам!
— Неприятности пока только предвидятся. Но крупные.
Они прошли в сквер напротив драмтеатра и устроились на низкой перекосившейся скамейке. Колени длинных ног Вазерского оказались почти на уровне его подбородка.
— Вам неудобно?
— Не беспокойтесь, Дмитрий Иванович. Ногам ничего, а вот душе неудобно, потому как вы меня в потемках держите.
— Быть или не быть? Вот в чем вопрос, Федор Петрович.
— Неужели помещение обратно отбирают? Черт их мать, в самом деле… К Морщинину идти надо.
— И с помещением пока всё в порядке. Не в нем дело.
Дмитрий замолчал, собираясь с мыслями. Ему не хотелось, чтобы и на этот раз беседа его с Вазерским лишь скользнула по поверхности явлений, ушла бы как по громоотводу в землю. А таким громоотводом умел, ох, как умел Федор Петрович становиться, когда полагал, что так-то будет лучше. Поморгает глазами, согласно покивает головой и совсем по-простецки признается: дали здесь маху, ну ничего, поправим, обязательно поправим. И не понять — то ли Вазерский действительно признает эту неудачу, то ли ему спорить неохота. Хотелось бы сейчас до живого добраться.
— Я друг и защитник театра. Вы это знаете. И хотя в оперном искусстве ничего не смыслю…
— Ну, это вы, Дмитрий Иванович, напрасно, — живо перебил Вазерский. — Вы его любите, а когда есть любовь, то понимание приходит.
— Да не во мне дело… Хотелось, Федор Петрович, знать, какую цель вы перед собой ставили, взявшись за создание оперы. Вы, ну и ваши ближайшие помощники, Мария Захаровна и Грачев.
— Тут секрета нет. Дать возможность людям работать по их специальности. Поддержать их в наше трудное время, сохранить им голоса.