За все, чем мы дорожим

– Или, может, надо было позволить этой крысе и дальше сдавать экипаж за экипажем? А то и самим сдаться с извинениями за беспокойство? Думаешь, это спасло бы хоть кого-то? И еще. Я что-то услышал о цепных шавках. Так вот, если не будет нас, Терра не станет разбираться, кто хотел с ней воевать, а кто нет.

И чуть мягче он добавил:

– Мне очень жаль, Алан. Прости… что сделать удалось так немного.

Он повернулся и вышел, боясь не совладать с собой. На душе было отвратительно. До сих пор он существовал, словно сжав себя в кулак, а теперь, после совета и разговора с Аланом, все события последних месяцев собрались скопом и рухнули на его плечи. Не оставляло ощущение, что все идет категорически неправильно. С самого вылета. И дело даже не в том, что Да Силва жестко поставил его на место. Если бы капитан его пристрелил прямо там же, а тело выкинул в шлюз в лучших наемничьих традициях, это было бы даже логичнее. Рафаэль понимал, что зарвался и заслуживает хоть трибунала, хоть пули в лоб. Но он остался жив. И что дальше? Гибель экипажей «Аргеста» и особенно «Пассата» ударила по всем, но именно теперь, когда все самое страшное уже случилось, а выживший друг в относительной целости и полной сохранности проходит лечение, его вновь накрыло болью от утраты, заглушить которую было нечем. Уже не скажешь себе: «Некогда страдать, о деле думать надо». Рафаэль скрипнул зубами. Он не мог не вспоминать о своем бывшем экипаже. О сдержанном и рассудительном капитане Гиллмартине, который на собственном примере показывал, что значит «сам погибай, а товарища выручай», о Рэйчел, для которой, казалось, не было неразрешимых задач, обо всей ударной группе «Пассата» и ее командире Дженни Шоу, которой группа подчинялась беспрекословно. Обо всех погибших из-за одной поганой шкуры.

Рафаэль раз за разом прокручивал в голове убийство предателя. Называть эту мразь по имени его с души воротило. Много чести для амбициозного куска дерьма. Конечно, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, но этот гаденыш хотел быть ни много ни мало самым главным, а всех остальных видел при себе в роли статистов и винтиков в своих грандиозных планах. Ведь леханцы его не ломали. Он сам решил командовать частной армией какого-нибудь дона, а то и сам стать доном, потому что в сомбрийском космофлоте ему мало что светило – там давно поняли, кто он такой. В психологическом корпусе служат не идиоты. И все же ему дали шанс. Выбор был простой – или умерить свою гордыню и получить нормальное продвижение по службе, или самому себя загнать на периферию, где его замашки не наделают дел, или уйти в отставку. Кто же думал, что этот урод предаст Республику. Что личные амбиции окажутся для него превыше родной планеты. Что для сомбрийца, планетой вскормленного и вспоенного, девиз на гербе Республики может оказаться пустым звуком. И что эта нелюдь может как ни в чем не бывало служить в Космофлоте, основная цель которого – защищать родную планету и ее жителей любой ценой до последней капли крови. Последнее бесило особенно. Он не только пользовался своими товарищами и убивал их, чтобы соблюсти свои корыстные интересы и спасти свою жалкую задницу. Он был готов приносить своим новым хозяевам сомбрийские корабли один за другим, лишь бы возвыситься. Он же всю Республику под помои подставил. От этого хотелось то ли плеваться и материться, то ли заорать в бессильной ярости. Казалось бы, свершилось. Предатель мертв. Нуарэ сам же его и убил. Как справедливо заметила Хендрикс, мертвее эта падаль уже не будет. Но этого мало, мало, мало!