Война на уничтожение. Третий рейх и геноцид советского народа [2-е изд., перераб. и доп.]

Когда это было сказано, Адольфу Гитлеру исполнилось 12 лет. Сегодня сложно поверить, но будущий фюрер рос в мире, где призыв к уничтожению «тупиковых ветвей человечества» не считался отклонением от нормы. Неудивительно, что 30 марта 1941 года — на совещании, которое большой поклонник романов о покорении Америки Адольф Гитлер будет проводить с высшими чинами вермахта, — он сообщит своим генералам, что будущая война против СССР не будет такой же, как на Западе, — там предстоит борьба на уничтожение, в которой «жестокость послужит благом для будущего»[179].

Конечно же, она будет включать повседневный геноцид — обыденные расправы над местными жителями, совершённые по ничтожному поводу и основанные на убеждении, что преступления в этом нет. Любопытно, что в случае с нацистами их скорее стоит связывать не со слабостью государственного порядка, а наоборот, с тотальным его присутствием; размах насилия на оккупированных землях СССР провоцировался рядом официальных приказов командования, таких как приказ о воинской подсудности в районе операций «Барбаросса», который де-факто освободил солдат и офицеров от ответственности за преступления против гражданского населения.

С самого начала гитлеровскую «войну на уничтожение» спланируют как войну за землю, питание и ресурсы. В структуру берлинских планов войдёт тотальное продовольственное и экономическое ограбление оккупированных территорий. Так же как и колонизаторы-поселенцы XIX века, нацисты будут учитывать интересы коренного населения только в той мере, в какой они могут извлекать из него выгоду. Вытеснение туземцев Австралии в пустынные засушливые районы, где пропитание можно найти с трудом, равно как и отстрел бизонов, стоят в одном ряду с планом голода для населения нечернозёмной зоны СССР.

Партизанское сопротивление, вызванное вторжением, повлечёт за собой раскрутку маховика избыточного насилия. Кровавые карательные операции с сожжением многочисленных советских Хатыней станут чудовищными реминисценциями беспощадных рейнджерских рейдов по индейским посёлкам Калифорнии, скрупулёзно перечисленных в книге Мэдли.

Вместе с тем в стратегиях поселенцев и нацистов есть важные отличия. Поскольку нацистская истребительная политика подчинялась изначальному государственному плану, она носила гораздо более системный и последовательный характер, чем аналогичные действия англосаксонских колонистов. Применительно к гитлеровской Германии вряд ли можно говорить о каком бы то ни было запросе «снизу»; наоборот, импульсы к уничтожению местного населения на Востоке исходили сверху. Планы завоевания и геноцида рождались в высоких берлинских кабинетах. В них слабо присутствовал элемент стихийности, они были тщательно и тайно продуманы в момент, когда будущих противников ещё разделяла взаимно признанная государственная граница. На территориях, которые стремились захватить нацисты, почти не было переселенцев, зато действовали регулярные войска Германии. И хотя среди нацистских влиятельных лиц тоже находились противники истребительной политики на Востоке, они не могли жёстко перечить воле фюрера и выступать так открыто, как это делали американские политики и публицисты, защищавшие индейцев в XIX веке. Таким образом, захват Lebensraum на востоке Европы носил гораздо более этатистский характер, чем это было в истории американского Запада, Австралии и Тасмании. Лидеры нацистского государства сами собирались возбудить в немецком народе «стремление на восток» и воспроизвести колониальные прецеденты искусственно, опираясь на безоговорочно подчинённый им аппарат.