Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

В 1984 году, уже после освобождения, я разыскивал «пропавших» по психбольницам политзаключенных и написал сестре Алексея Никитина в Донецк. Сестра ответила кратким письмом: Дорогой товарищ Давыдов, благодарю вас за письмо. К сожалению, новости плохие. Мой любимый брат Алексей скончался 21 января. Больше я ничего не могу писать, потому что даже сейчас они не оставляют меня в покое.

Независимо от того, какими воротами политзаключенный приходил в психбольницу, все госпитализированные потом оказывались примерно в одинаковых условиях. По умолчанию, их отправляли в «буйные» отделения со строгим режимом.

Фактор случайности и удачи — как и вообще в жизни — играл важную роль. В столицах и крупных городах был шанс попасть к вменяемому психиатру — а еще лучше к хитрому, как Вулис, главврачу, умевшему играть по правилам игры «и нашим, и вашим». Тогда принудлечение легко превращалось в фарс, ибо все всё понимали.

Вячеслав Игрунов «обнаглел» до такой степени, что на принудлечении в одесской психбольнице завел себе собственный ключ от дверей и расхаживал, как вольный. Однако даже в столицах это не было правилом. До того, как в ленинградской больнице № 3 Анатолий Пономарев попал к «наивному» врачу Марине Войханской, он уже побывал в руках других психиатров, которые довели его галоперидолом до «стеклянного» состояния.

Обычно это и было нормой, и весь срок принудлечения политических держали в «буйных» отделениях — где, как и в камере № 11 Первого отделения СПБ, наказанием было уже само соседство с тяжелыми душевнобольными. Припадки, ссоры, насилие санитаров, драки — все это приходилось наблюдать 24 часа в сутки. Не было это и безопасным.

В московской психбольнице № 15 Валерии Новодворской сломали две пары очков и облили раз кипящим чаем. В Тольяттинской психбольнице художник Михаил Зотов получил от душевнобольного удар металлической кружкой в глаз. Глаз ослеп, позднее процесс атрофии нерва постепенно перешел и на второй. Для художника это было трагедией — большей, чем для Бетховена глухота.

Однако куда большей угрозой, чем душевнобольные, в «буйных» отделениях были санитары. Эта работа была неблагодарной и плохо оплачивалась, санитаров никогда не хватало, так что набирали всякий сброд, включая и бывших уголовников. Нередко отсидевший «принудку» уголовник вскоре возвращался в отделение — но уже в качестве санитара.

Санитары зарабатывали тем, что продавали пациентам водку, пили сами, развлекались избиением душевнобольных — ну или устраивали между ними гладиаторские бои. Иосиф Бродский вспоминал: Обычно серу [103] колют буйным, когда они начинают метаться и скандалить. Но кроме того, санитарки и медбратья таким образом просто развлекаются. Я помню, в этой психушке были молодые ребята с заскоками, попросту — дебилы. И санитарки начинали их дразнить. То есть заводили их, что называется, эротическим образом. И как только у этих ребят начинало вставать, сразу же появлялись медбратья и начинали их скручивать и колоть серой[104].