Пушкин — либертен и пророк. Опыт реконструкции публичной биографии

О помещении Пушкина (в военную службу. — И. Н.) теперь, кажется, нельзя думать. Некоторые из его стихов дошли до Милорадовича, и он на него в претензии. Надеяться должно, однако же, что это ничем не кончится (курсив мой. — И. Н.)[153].

Оба этих суждения высказаны в то время, когда судьба Пушкина была еще неизвестна. В письме Карамзина обращает на себя внимание то обстоятельство, что он инкриминирует Пушкину не только написание, но и собственное распространение антиправительственных сочинений («написал и распустил»).

Скандал вокруг Пушкина сопровождается значительным повышением творческой активности поэта; работа над «Русланом и Людмилой» идет быстрее, чем когда бы то ни было раньше. За несколько месяцев он делает в этом отношении больше, чем за два предыдущих года. Одновременно в печати появляются его стихотворения и отрывки из «Руслана», всего девять публикаций; цензурные разрешения на восемь из них получены именно в тот период, когда Пушкин борется за общественное мнение, — с января по май 1820 года[154].

Таким образом, из Петербурга он уезжает поэтом; вскоре после отъезда (не позднее августа) выходит «Руслан и Людмила».

Именно летом — осенью 1820 года в элегии «Погасло дневное светило…», в незаконченном стихотворении «Я видел Азии бесплодные пределы…» и в первых строфах «Кавказского пленника» оформился образ поэта — путешественника и добровольного изгнанника. Но как этот образ стал соотноситься с образом Байрона и только ли Пушкин этому способствовал? Мы задаемся этим вопросом и потому, что только летом, а именно с августа по сентябрь 1820 года, произошло первое серьезное знакомство поэта с творчеством Байрона.

Последнее утверждение не является общепризнанным[155]. Действительно, переписка А. И. Тургенева с П. А. Вяземским 1819 года содержит в себе много отсылок к произведениям Байрона. Вяземский даже интересуется у Тургенева, «племянник читает ли по-англински»[156]. На вопрос о знакомстве Пушкина с английским языком в этот период можно определенно ответить отрицательно. Более сложным представляется вопрос о том, мог ли Пушкин познакомиться с творчеством Байрона косвенным путем. Так, существует гипотеза И. Д. Гликмана (весьма небесспорная), что в 1819 году Пушкин мог познакомиться с «Абидосской невестой» во французском переводе, сделанном И. И. Козловым[157]. Но и в этом случае речь идет о произведении, выходящем за тематические рамки рассматриваемых стихотворений Пушкина. К сожалению, к настоящему времени единственным достоверным свидетельством самого раннего знакомства Пушкина с творчеством Байрона являются воспоминания Е. Н. Орловой и M. Н. Раевской, которые относят это знаменательное событие к августу 1820 года («Байрон был почти ежедневным его чтением»)[158]. Отсюда следует, что в момент написания элегии «Погасло дневное светило…», ставшей поэтическим манифестом русского байронизма и в значительной степени определившей восприятие пушкинской личности в байроническом ключе, Пушкин не был знаком с произведением Байрона, действительно текстуально близким элегии, — «Стансам» Чайльд-Гарольда из первой песни «Паломничества»[159]. Последнее обстоятельство — замечательное свидетельство общности романтической поэтической фразеологии, типологически сближающей Пушкина не только с Байроном, но и, шире, с европейским романтизмом своего времени; что и было отмечено В. М. Жирмунским и Б. В. Томашевским, не увидевшими в элегии следов прямого воздействия Байрона[160].