Нетронутые снега
- Автор: Улыбин Николай Николаевич
- Год: 1957
- Язык: русский
- Год: Читинское книжное издательство
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «Нетронутые снега». Краткое содержание книги:
По состоянию здоровья в 1945 году демобилизован в звании старшего лейтенанта.
Член КПСС с 1948 года.
Печататься начал в 1949 году в газете «Забайкальский рабочий», опубликовав три рассказа: «Старатели», «Какая профессия», «Миллионер».
В 1955 году в альманахе «Забайкалье», № 8 опубликована повесть «Нетронутые снега».
С 1952 года солдатские раны, раны бойца Великой Отечественной войны, приковали Николая Улыбина к кровати. Но он проявил большую волю и настойчивость солдата. Лишенный возможности обиваться с внешним миром, он не вышел из боевых рядов строителей коммунизма. Больной, он создал повесть «Нетронутые снега», написал на ее материале киносценарий и сейчас готовится к созданию новой повести о партизанах Забайкалья. Мужество, характер — залог того, что Николай Улыбин сделает для народа еще многое.
— Да будет тебе, Романыч, все шутишь, ведь устал и так, наверное, с дороги, проходи, садись.
Романыч прошел, тяжело стукая мерзлыми ичигами о линолеум.
— Знакомьтесь, Михаил Александрович, это мой старый приятель Василий Романович Сохатый, приискатель из приискателей.
Сохатый, познакомился с инженером и сел в широкое дубовое кресло.
— Какими судьбами, Романыч?
— Да по делу… — уклоняясь от прямого ответа, проговорил тот.
Сохатый сидел, откинувшись на спинку. Аргунов и Коточков закурили табаку из объемистого кисета приискателя.
Аргунов справился о здоровье Сохатого.
— Здоровье, куда оно денется, здоров. Живем да здоровьице бережем, что нам больше делать! — пошутил приискатель.
— Ты как-то, я помню, жаловался на сердце? — спросил Аргунов, хитровато прищурившись на Романыча.
Приискатель насторожился.
— На сердце? — переспросил он. — Нет, сердчишко у меня здоровое.
Он осторожно одной рукой отставил тяжелое кресло в сторону и прошелся по комнате. «Однако силен этот Романыч», — подумал инженер, мысленно взвесив дубовое кресло.
— Вот это черт! — приискатель с удивлением остановился. — Когда же это ты забил такого? А я и не слышал…
Сохатый стоял, чуть согнувшись и склонив набок голову, и смотрел на громадную шкуру медведя.
— Наверное, из этой трехстволки? — Он показал на красиво гравированное ружье штучной работы.
— Из нее.
— Вы еще и охотник, Николай Федорович? — проговорил Коточков.
— Да.
— Действительно, чудесная шкура!
— О! Федорович — охотник знаменитый, его вся тайга знает. Ружьишко, однако, бьет здорово, — похвалил трехстволку Сохатый и осторожно снял ее с рогов.
— Помню, как в прошлый год, прямо в лоб изюбрика своротил, красота одна. А этого когда ты подстрелил?
— Да вот, когда последний раз на Канар ездил.
— Здоровый черт! Сколько?
— Четырнадцать четвертей.
— Как, одному пришлось?
— Одному.
— Хорош загривок-то, смотри какой, как у иноходца твоего, чалого. — Он так же осторожно повесил ружье на прежнее место, чиркнул спичкой и, прикурив угасший окурок, сел поближе к Аргунову.
Тот ждал, когда заговорит приискатель. Он уже догадывался, зачем пришел его старый друг. Большая котомка говорила о многом.
— Вот я к тебе, Федорович, — артелка послала. Поди, говорят, к управляющему, пусть он разберется в наших артельных делишках. Я и пришел вроде делегата. Осенью подошли к золотишку. Да, знаешь, побаиваюсь я почвенной водички, не ухнул бы разрезик. Аммонала на вскрытие шурфов сожгли черт знает сколько. Не погибло бы все.
Сохатый говорил рассудительно, спокойно и останавливался на каждой мелочи, которая как-то может помешать в большой работе. Умные, с хитринкой глаза его чему-то улыбались.
«Ох, мужик себе на уме», — думал с лукавой улыбкой Аргунов.
Еще долго продолжали они вести разговор о «почвенной водичке», о «разрезиках», о машине «Эмпаир», о паровике-«чайнике» и насосе. Говорили степенно, не торопясь, много раз прикуривали, угощали друг друга табаком, Уже все было решено и насчет паровика и насчет насоса, а хитроватые глаза Сохатого все еще прощупывали что-то в лице Аргунова, не выдавая своего.
Коточков слушал внимательно, вникая в каждую деталь, но и не подозревал даже, что присутствует при своеобразном состязании на выдержку.
Наконец, Аргунов сказал:
— Давай, Романыч, к столу, закусим. Мы с тобой уже давненько не встречались. Ты там, а я здесь, и не выпадает нам одна дорога.
Сохатый испытующе посмотрел на Аргунова. Его глаза говорили: «Ты мои все повадки знаешь, я вижу, что ты понял, зачем я пришел сегодня к тебе. Но куда же ты клонишь?» И он решил приступить к выяснению позиции «противника».
— Что-то я тебя, Николай Федорович, разучился понимать последнее время. Смотрю вот на тебя и не пойму, то ли ты шутишь, то ли всерьез намекаешь.
Но Аргунов не торопился принимать вызов.
— Двигай, Романыч, к столу, ужинать будем, — как ни в чем не бывало пригласил он.
Сохатый взглянул на приятеля, на стол.
— Что ж, ужинать так ужинать, — подошел и сел.
Аргунов наполнил граненые рюмки.
— Прошу, Михаил Александрович. За твое здоровье, Романыч. Тебе, пожалуй, скоро будет шесть десятков? — словно невзначай уронил он.
Сохатый не любил вспоминать, сколько ему лет.
— Пожалуй…
Они чокнулись:
— Дай-то бог тебе здоровья, — проговорил приискатель. — Хороша, черт! — громко крякнул, осторожно ставя пустую рюмку на стол и разжевывая ломтик омуля.