Автобиография

После многочисленных остановок с обильными возлияниями процессия к вечеру достигла трактира в предместье К., и князь был доставлен вовнутрь — не могу сказать «собственной персоной», потому что от неумеренного употребления венгерского он был совершенно без ума, а именно наличие разума, по моему мнению, и определяет понятие «личность», — одним словом, светлейшего занесли в наш дом и уложили на неприбранную постель моей тещи. Он храпел при полном параде, в сапогах со шпорами и т. д.

Я счел за лучшее скрыться. Мои храбрые амазонки, то есть жена и ее мать, остались дома. Незваные гости шумели всю ночь. В той же комнате, где возлежал князь, слуги рубили дрова и готовили еду, убежденные многолетним опытом: если пьяное сиятельство спит, разбудить его может разве что труба Страшного суда.

На следующее утро князь проснулся. Он озирался, не веря своим глазам: жалкий трактир, грязная постель, бесстрашные клопы.

Камердинеры, пажи и арабы ожидали княжеских приказаний. Светлейший спросил, как он тут оказался. Ему почтительнейше доложили, что во время прогулки он изволил устроить здесь привал, а свита между тем уехала вперед и, вероятно, уже прибыла в М.

Князь велел вернуть ее назад, а пока устроить в трактире большой обед, доставив сюда все для этого необходимое и пригласив почетных гостей. Что и было спешно исполнено.

Трудно представить себе разительный контраст между азиатской роскошью и лапландской нищетой, соседствовавшими тогда в нашем доме. В жалком трактире с почерневшими от дыма стенами, в окнах которого разбитые стекла были подклеены бумагой или заменены дощечками, на немытых скамьях за еще более замаранным столом сидели князья, блиставшие великолепием, и им на золотой посуде и в хрустальных бокалах подавали самые изысканные яства и наилучшие вина.

Стоит добавить, что перед обедом князь с приближенными прогуливался возле трактира и случайно увидел мою жену. Она была тогда в цвете молодости; хоть мы теперь и разведены уже, нужно отдать справедливость и сознаться, что жена моя (если не придираться к некоторым недостаткам вкуса и воспитания) могла считаться красавицей из красавиц. Понятно, что она понравилась князю Р. Он сказал: «Право, хороша, надо только одеть ее почище». Было широко известно, что слова эти означают в устах их сиятельства лишь одно и имеют то же значение, что и брошенный султаном платок. Кто-то из придворных, на счастье, сжалился над моей женой и тихонько велел ей немедленно исчезнуть. Она так и поступила.

Тем временем княжеская свита в обычном своем порядке возвратилась из М. Вместе с ней и другими господами князь под звуки музыки покинул предместье К. и направился в город, где весь вечер пировал, а затем перебрался в Г., увеселительный дворец при входе в княжеский зверинец, где дан был фейерверк, столь же дорогостоящий, сколь и неудачный, — впрочем, как всегда. Каждый тост сопровождался пушечными залпами, причем несчастные канониры, лучше умевшие обращаться с плугом, чем с порохом, нередко получали тяжкие ранения. Но их вопли заглушались приветственными возгласами: «Виват, ксонже [70] Р.!» Те, что кричали громче других, наделялись подарками. То были не деньги, не золотые табакерки и т. п., а огромные имения со многими сотнями крепостных. Наконец дали концерт, при начале которого его светлость тихо задремал и был спящим привезен во дворец.