Командировка в 13 век

Показалось мне или на самом деле так и было, только Андреевна молилась с особенным усердием и прямо-таки взасос целовалась подряд со всеми настенными угодниками. Это настораживало. Похоже, богомольная душа все же что-то затевает. Но что? Уж не вздумала ли она, как и я, тащиться к калитке с крестом?

Идея пойти к калитке прочно засела в моей голове, хотя убей меня бог, если я знаю, что буду делать, когда появятся те, кто принесет деньги, и те, кто придет за ними.

Все складывается как нельзя лучше — к вечеру начинается сильный дождь. Андреевна, живущая где-то на отшибе, не заставляет долго себя упрашивать и остается ночевать у меня.

Она засыпает раньше, чем успевает растолковать мне третью заповедь блаженства, но по ее блаженно улыбающемуся во сне лицу я понимаю, что она предпочитает теории практику.

…Одиннадцать часов вечера. Пора. Выхожу на улицу. Ночь выдалась темная. Сквозь тучи с трудом пробиваются немноговаттные звезды. Стараясь держаться в тени деревьев, добираюсь до лавры. Быстро поднимаюсь в гору, уверенно огибаю собор и проскальзываю к калитке. Свой наблюдательный пункт устраиваю в кустах напротив — отсюда все будет видно, как из ложи.

Ночь полна неясных шорохов. Так и чудится, что кто-то крадется, что-то шепчет, чем-то шебуршит. Время тянется нестерпимо медленно. И вдруг на монастырской колокольне начинают глухо бить часы. Не успевает замереть последний, двенадцатый удар, как за калиткой возникают два черных силуэта. В своих длиннополых одеждах, с капюшонами, почти закрывающими лица, монахи выглядят марионетками из теневого театра. Вот дернулась, как на пружинке, черная рука в черном рукаве, и на калитке тускло блеснул крест.

— Сейчас должны подойти, — басом говорит один силуэт.

«Ба! Да похоже, что это мой духовный отец Владислав!»

— Не очень-то торопится стадо Христово внести свою лепту, — дискантом отвечает другой силуэт, и я узнаю голос Василида.

— Не ропщи, брат, — добродушно одергивает второго первый. — Нам ли быть в обиде? В прошлом-то месяце…

— Зато в этом как бы с носом не остаться, — злится дискант.

— Тссс… — предостерегает бас. — Кто-то идет…

Оба замолкают, всматриваясь в ночную мглу, не ведая о том, что за ними самими наблюдают два посторонних глаза.

Часы бьют один раз. Половина первого или час? От стояния на месте ноги задеревенели, сама я основательно продрогла. А может, мне зябко не только от холода?

— Ты сколько всего-то писем посылал? — нарушает молчание толстый.

— Сколько велено было, столько и посылал, — говорит тонкий. — Прямо по списку, всем тридцати.

— Неужто из тридцати никто не придет? Быть того не может.

Но никто из тридцати так и не пришел. Напрасно два иззябших монаха и один не менее прозябший журналист переминались с ноги на ногу до вторых петухов.