Командировка в 13 век

— А что должен делать вновь пришедший? — любопытствую я.

— Лить слезы.

Я гляжу краешком глаза: уж не подшучивает ли надо мной монах? Конечно, ощущение новичка не из приятных. Но уж коли он пришел по доброй воле, то чего, спрашивается, реветь? Впрочем, наш духовный экскурсовод серьезен.

— Молиться в слезном умилении и в вечном блаженстве воздыхать есть первейшая обязанность монаха, — совершенно серьезно разъясняет он. — Ибо в священном писании сказано: «Горе вам, смеющиеся», но «блаженны плачущие, ибо они утешатся».

Неужели слово «блаженны» происходит от слова «блаженство»? Хорошо блаженство: день-деньской лить слезы!

— Но все-таки по какому поводу весь монастырь реве и стогне як Днипр широкий? — настаиваю я.

— Весь монастырь? А разве ты не знаешь, дочь моя, что было время, когда плакал весь мир?

Я собираюсь ответить, что, мол, тогда было совсем другое дело — война, но отец Владислав внушает мне:

— Весь мир плакал после согрешения Адама. С тех пор и положено плакать неутешным плачем о грехах своих.

Духовный отец, решив, видимо, основательно взяться за мою пребывающую во мраке религиозного невежества душу, рекомендует проштудировать предостойное произведение под названием: «Плач инока о брате его, впавшем в искушение греховное, сочинено другом для друга и для брата братом к взаимной пользе сочинителя и читателя».

— Прочти, дочь моя, не премини.

(Позднее, уже в Москве, я «не преминула» ознакомиться с этим циркуляром по плачу. Рукопись была так сыра от слез, проливаемых автором, что постичь ее смысл оказалось абсолютно невозможным.)

— Тяжко, наверное, денно и нощно исходить слезами? — соболезную я.

— Бог обращает и плач в радость. Как глаголет истина: сей слезами, радостию пожнешь.

Мы идем тем самым коридором, по которому шли к костоправу. Я больше не поддерживаю разговора — прислушиваюсь в ожидании. Если верить духовному отцу, то из одной двери сейчас донесется тихое всхлипывание, за другой кто-то по-бабьи завоет, за третьей раздадутся глухие рыдания, за четвертой заголосят хорошо сплакавшиеся плакуши. Однако за дверьми тишина.

— Что-то не слышно, чтоб тут исходили плачем?

— Молятся, повечерие сейчас идет, — скороговоркой отвечает Андреевна, сильно робеющая в присутствии своего рыжебородого «родителя». Очевидно, на лице у меня написано, что я не имею ни малейшего понятия о повечерии, потому что Андреевна все той же скороговоркой объясняет, что в повечерие кладется триста поклонов и читается шестьсот молитв Иисусовых. Седьмая сотня читается богородице.

Ничего себе повечерие! От одного этого дойдешь до одури и отупения. А ведь помимо повечерия есть еще и утреня, и литургия!