Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Практически вся прямая речь Скрябина в романе Шарова составлена из цитат, которые писатель берет из «Записей» Скрябина, «Воспоминаний» Сабанеева, статей Юрмана. Воспоминания де Сталь о Скрябине полностью опираются на мемуары Сабанеева. В чем состоит эстетическая функция такой плотной цитатности?

Банально представление о постмодернистском тексте как повторении уже-сказанного и воплощенной невозможности сказать что-то новое. Думается, цитатность у Шарова имеет другой смысл. Она создает ту документальную почву, на которой он выстраивает свои фантастические здания. Полностью достоверна история идей, порождающая фантастические – но, по Шарову, глубоко логичные – последствия.

Впрочем, вопрос можно поставить и по-другому: где заканчивается интертекстуальность и начинается плагиат? Но здесь нужно говорить не о плагиате, а о неприкосновенности письменной истории. В романе уже написанные тексты отнимают память у человека. Они сами становятся памятью. Именно так Шаров относится к историческим и литературным источникам, на которые опирается его фантазия.

В романе Шаров собирает мозаику русской истории. Он отыскивает ее частички в разнообразных письменных документах и складывает эти фрагменты в причудливую конструкцию, чтобы выяснить их смысл. В этом новом порядке, в манипуляции материалом, в соединительной ткани повествования проявляется магия шаровского повествования, его магический реализм.

Сам Шаров настаивал: «Я реалист… Я пишу совершенно реальную историю помыслов, намерений, вер»685. И если мы можем отнести «До и во время» к «магическому историзму», следуя за Александром Эткиндом, то это только подраздел магического реализма, так как Шаров «реалист»686. И поскольку магический реализм по определению передает аллегории истории, то и Шаров описывал свои романы как «историю помыслов, намерений, вер». Сочетая элементы магического реализма с попыткой воплотить реальное, хотя и не очевидное содержание истории687, созданный Шаровым жанр романа характеризуется квазиобъективным, почти документальным стилем повествования, в котором парадоксально совмещаются пространства реальности и фантастики. Противоречащие реализму элементы никем из героев не подвергаются сомнению. Реалистическое обрамление фабулы должно подрывать доверие к чудесным рассказам Ифраимова о перевоплощениях де Сталь, но оно, скорее, делает фантастику более правдоподобной, хотя читательские сомнения насчет «реализма» происходящего остаются неразрешенными. Но именно поэтому самый мощный эффект прозы Шарова ощущается в тот момент, когда читатель понимает, что так действительно было, что Скрябин и впрямь так говорил и на самом деле проповедовал, как Христос, на Женевском озере, хотя и не для Ленина688.