Критика русской истории. «Ни бог, ни царь и ни герой» [litres]

«О претензиях крестьян на землю своих прежних помещиков пишут корреспонденты всех губерний. В Саратовском уезде крестьяне «добывали землю бывшего своего крепостного барина». В Макарьевском и Горбатовском уездах Нижегородской губернии крестьяне рубили лес у «своего» помещика и считали себя «вправе» это делать. В Пензенской губернии, Инсарском уезде, крестьяне ожидают общего передела частновладельческих земель, но считают, что земля бывшего их помещика принадлежит пока им, и этой земли они никому до всеобщего передела не уступят: «Этого барина земля наша, и пока мы не отдадим ее никому ни арендовать, ни покупать».

В истории «городской» революции были случаи объявления фабрик «общественной собственностью», но нигде рабочие не требовали, чтобы фабрика «ихнего» фабриканта была отдана именно им, с исключением всех других. И уж, конечно, нигде они не требовали, чтобы в их собственность были отданы продукты этой фабрики – даже не ставя вопроса о праве собственности на эту последнюю.

Между тем, захват и истребление продуктов помещичьего хозяйства был самой обычной формой нашей деревенской революции. Воскрешенное в 80–х годах крепостное право воскресило и крепостную идеологию во всех ее чертах – в том числе и идеологию крепостного бунта. Поджоги 1905–1906 годов были жестоким ответом за попытку лишить крестьянина и той жалкой «воли», какую дали ему в 1861 году. Но стремление к воле нашло здесь, как видим, реакционный или, чтобы избежать неприятного синонима, – реставрационный характер: желали восстановить то, что было, а не установить что – нибудь новое.

О «воле» в том смысле, как понимала это слово интеллигенция в лозунге «земли и воли», крестьянство думало весьма мало – вызвав у одного наблюдателя горькое замечание, что девиз «земля и воля» можно бы и укоротить – только «земля». Просмотрите все два тома анкеты Вольного экономического общества, – вы едва найдете дюжину случаев смены местного, сельского и волостного начальства и замены его «революционным»: случаев введения революционного самоуправления в целом уезде мы не имеем в самой России ни одного.

Кругозор революционного крестьянина, если у него не было интеллигентного руководителя, не шел дальше околицы его деревни, самое дальнее – его волости. Все, что выше, было уже не крестьянское дело. И что всего любопытнее: более общую постановку хотя бы земельного вопроса можно было встретить как раз не у того элемента деревни, на который возлагала все надежды революционная интеллигенция, не у «деревенской бедноты», а у ее социального противника – у так ненавистного интеллигенту – народнику сельского кулака, которого этот интеллигент готов был зачислить в первые друзья исправника и помещика.