Среди тибетцев

Невозможно не полюбить жителей Нубры, ведь на протяжении всего нашего пребывания среди них они всегда были к нам безгранично доброжелательны. В нашу честь устраивались пиры, двери любых гомп были для нас открыты, нас приветствовал и провожал рев огромных ритуальных труб, но при этом никто даже мысли не допускал о том, чтобы запросить за свои услуги и гостеприимство бакшиш. Жители деревень всегда приходили вечером посидеть у нашего костра, они были дружелюбными и веселыми, но при этом совершенно ненавязчивыми, рассказывали истории и местные новости, обсуждали притеснения со стороны кашмирских чиновников, планы России, строительство Среднеазиатской железной дороги и говорили, что считают слабостью отказ индийского правительства от аннексии провинции у северной границы. Мы разделяли многие их идеи и чувства, так что взаимопонимание между нашими народами не только возможно, но и неизбежно122.

Трудолюбие в Нубре ― необходимое условие для выживания. Оба пола работают очень усердно, что придает изюминку религиозным праздникам, когда можно немного развеяться и отдохнуть. Будь то дома или в пути, мужчин никогда не видят без прялки. Еще они умеют ткать и шьют одежду для женщин и детей! Все местные жители занимаются земледелием, а также зарабатывают деньги, переправляя товары яркендских купцов через высокогорные перевалы. Мужчины вспахивают поля при помощи хайнаков, а женщины разбивают комья земли и принимают участие во всех остальных сельскохозяйственных работах. Почва, лишенная навоза, который сушат и запасают в качестве топлива, редко способна произвести более десяти урожаев. «Три акра и корова»123 для тибетцев ― это четыре акра аллювиальной почвы на семью и пастбища для яков и овец в горах. Фермы, засаженные ячменем, пшеницей, горохом и люцерной и утопающие в зелени абрикосовых и других фруктовых деревьев ― настоящие оазисы посреди пустыни. Жители Нубры экспортируют абрикосовое масло, курагу, овечью шерсть, тяжелую некрашеную шерстяную ткань, грубую ткань из шерсти яков и подшерсток кашмирских коз. Они жаловались, и я думаю, что не без оснований, на непомерные поборы со стороны кашмирских чиновников, однако ни нищих, ни свидетельств крайней бедности я не видела.

Попасть обратно в Лех оказалось непросто. Из-за подъема Шайока мы не могли вернуться через перевал Дигар, а альтернативный маршрут через ледник Кхарзонг еще некоторое время оставался непроходимым, поскольку лед там был абсолютно гладким. Наконец пришло известие, что снегопад сделал его поверхность шероховатой. Несколько человек в течение двух дней не покладая рук трудились, прокладывая тропу, и с большим трудом, потеряв одного яка, он сорвался в пропасть, что является одной из самых распространенных причин гибели в Тибете, мы добрались до деревни Халсар, где, увы, нам пришлось расстаться с Це-ринг-дон-драбом (что означает «цель жизни выполнена»), гопа из деревни Сати, дружба с которым доставляла мне истинное удовольствие, к тому же, по словам мистера Редслоба, именно его мужеству и быстроте реакции я обязана своим спасением от утопления. Спустя два дня путешествия со множеством изматывающе долгих и крутых подъемов мы посреди снежной бури добрались до убогой деревушки Кхарзонг Лар-са, которая располагалась на высоте, превосходящей Монблан. Все слуги страдали от ладуга и вместе с несколькими большими тибетскими мастифами забрались в пещеру, где и наслаждались комфортом в тесноте и духоте до следующего утра, пока мы с мистером Редслобом и несколькими тибетцами, которые согласились прийти нам на помощь, устанавливали палатки. Дул сильный пронизывающий ветер, и температура опустилась до 15 градусов по Фаренгейту, нам ничего не оставалось, кроме как рано лечь спать и переждать здесь ночь. Мистер Редслоб в тот день сильно простудился и заработал плеврит, от последствий которого так никогда и не оправился.

Мы отправились в путь пасмурным снежным утром с шестью яками, на некоторых мы ехали верхом, остальные везли багаж, четырьмя лошадьми и несколькими тибетцами. Еще несколько человек были посланы вперед, чтобы высечь в леднике ступени и присыпать их гравием. По мере подъема стала появляться растительность, мы шли среди примул, астр, больших голубых незабудок, горечавок и огромных полей эдельвейса. У подножия ледника мы обогнули окруженное снегом глубокое зеленое озеро, откуда открывался великолепный вид на ледник Кхарзонг, лежащий на практически отвесной скале, перевал и обширное снежное поле, над которым вздымались голые скальные вершины. Ослепительно белый от свежевыпавшего снега ледник, поднимающийся над озером на 2 500 футов, казался непреодолимым, однако благодаря ледяным ступеням наши яки всего за четыре часа, ни разу не оступившись, подняли нас на вершину горного хребта высотой 17 500 футов, откуда мы окинули прощальным взглядом оставшееся позади мрачное снежное пространство, а затем повернули на юг, туда, где царило лето, и долина Инда нежилась в теплых солнечных лучах. Однако от заветной цели нас отделял тяжелый многомильный спуск. Целых две дюжины недавно погибших лошадей лежали на дне ледниковых расселин. Наши лошади страдали от горной болезни и почти ослепли, так что мне пришлось ехать в Лех на яке. Нам предстоял опасный тринадцатичасовой спуск по осыпающейся и петляющей зигзагами тропе, затем мы проехали мимо деревень с орошаемыми террасами и вдруг на горизонте появился Гьялпо с его парящими в воздухе гомпами и множеством чод-тенов, а также пустынный Лех у подножия горы, и наши онемевшие от холода конечности, наконец, отогрелись на солнце. Я две недели жила в палатке неподалеку от территории моравской миссии и бунгало для путешественников, где располагалось британское почтовое агентство и жил пользующимся большим доверием и уважением тибетский почтмейстер, прекрасно владеющий английским христианин по имени Джолдан, которому я очень благодарна за дружбу, доброту и наши увлекательные интеллектуальные беседы.