Пастораль с лебедем

И тут, в это же мгновение, как нарочно: трах-бах-тарарах — плеск — джж-тшш… и подкатываются к их ногам мисочки, кувшинчики, чашечки, блюдечки и все — осколочки…

— Что там, что случилось, бре? — спрашивает шустрый.

А ему в ответ сначала распинают на кресте какого-то бога, а потом удивляются:

— Кажется, я полку с посудой свалил.

А Кирикэ тут же, мягко:

— Да оставьте, ребята, это у нас все так, тофшественно, падает… — И просит еще одну спичку.

И правда: посуда вдребезги, полка на полу валяется. А драчливый тут как тут:

— Почему ж ты сразу не сказал, а? Вот сейчас как дам тебе разок тофшественно!

Шустрый интересуется:

— Неужели ты не можешь найти, Кирикэ, какой-нибудь гвоздь или колышек деревянный да забить как следует? Что теперь скажет мама Надежда?

— Мама ничего не скажет, потому что я хотел забить железяку, а она говорит: «Оставь, Кирикэ, так-то надежней». Говорит, еще ударю себя по пальцам… Ведь я, ребята, прямо в одну точку никак не могу глядеть.

— Вот теперь гляди на осколочки, — поддразнивает его добрый, забывая, что он добрый.

Находят они свечу, зажигают. И давай ходить по дому, смотреть, что наделали те двое, Ангел и Серафим, в доме мамы Надежды… Глядят-глядят, да и видят, что стены все выскоблены и глиной замазаны, словно пасха на носу. Заходят они в одну комнату, в другую… Вроде ничего особенного, один, однако, говорит:

— А ну-ка подите ближе, поглядите… Видите?

— Вроде видно, а вроде нет…

— Яйцо?

— Нет. Бык… — возражает шустрый.

— Да ведь оно разбитое, — возмущается драчливый.

— А все так в этом мире… — соглашается добрый.

Глядят они изо всех сил и видят: яйцо яйцом, а и правда, разбитое. Будто только что из него цыпленок вылупился. Ну а где же он тогда, птенчик? Глядят они повыше — ага, вот и клювик вырисовывается.

И какие только загадки не приходится разгадывать на белой стене, замазанной глиной!..

— Что здесь раньше было, Кирикэ? — спрашивает шустрый.

— Откуда мне знать? — И жалуется: — Ох, ребята, я так хочу жениться! И еще хочу побродить по свету, а не только по этому дому… А то мама моя как скоблила стену, так плевалась: «Попробуй, приведи мне еще хулиганов, кривая образина!»

— Бедный Кирикэ, — сочувствует ему добрый, а драчливый обрывает:

— Как будто не она родила его, кривого!

Шустрый же заключает:

— Вот это да, историйка! — и вдруг как закричит: — Смотрите сюда, во, во! Видите? Во, заглавными буквами: «НЕ ИЗ ОДНОГО ЯЙЦА…»

Стоят они все в раздумье: «Что же это означает?»

Первым пришел в себя драчливый.

— Мэй, а что было раньше на свете, курица или яйцо?

— Курица, — говорит добрый.

— Яйцо, — говорит шустрый.

— Петух, — отвечает Кирикэ.

Так остаются они каждый при своем мнении и давай снова разглядывать стены.

С тех пор, как мир себя помнит, у дома было четыре наружных стены. Хорошо, хорошо, ну а сколько их внутри? Спасибо, что у крестной Надежды дом был деревенский: комнатка, каса маре да сени… И все же сосчитай — не получается разве одиннадцать стен?