Дорогой Алексей Федорович!
Побыл с Вами мало, и захотелось поскорее написать Вам.
Мои периодические возвращения в Вашу семью эти 24 года сделались для меня часами внутреннего испытания. После смерти отца — я нашел у Вас родной дом. Ваш дом стал для меня какой-то гранью, у которой я останавливаюсь, осматриваюсь на пройденный путь и думаю о будущем. Это я почувствовал в первый раз весной 1913 года, когда приезжал к Вам со своей невестой. Мне кажется, что у Вас я встречаюсь с самим собой, каким был в предыдущий приезд, и сужу себя. Я вот сейчас помню каждый приезд. Как все быстро менялось. Но в этот раз я был взволнован особым чувством, о котором хочу написать Вам.
Я увидел Вас снова окруженным родными лицами. И среди них были три лица, волновавших меня, — дети Кости. Кирок так живо напомнил тех «мальчиков Фортунатовых», с которыми я познакомился 24 года тому назад. То же выражение лица — движения — даже такая же серая курточка с поясом и высокие сапоги. Арочка же так странно сочетала черты матери и Мани. Младшая тоже Фортунатова, но в ней я не мог ясно узнать кого-нибудь из Ваших детей.
Когда я видел всех их, и Гришу, и Мишу, рядом с Вами и слушал Ваши слова об этике хореизма и харитизма[123], я порадовался за Вас, дорогой Алексей Федорович.
Простите, может быть, мое письмо будет Вам неприятно, напоминает много тяжелого. Но я пишу Вам смело. И я несу в жизнь с собой два гроба.
Хочется Вам сегодня на прощанье привести выдержку из XIX тома Герцена, м. б., Вы и не так скоро его получите (XIX том кончается 1867 г.).
Последняя запись из дневника:
«Декабрь 20/66 г.
Первый раз после похорон в мае 1852 я иду один на кладбище — я приехал один в Ниццу.
В 61 году я был с сыном.
В 65 — я был с двумя гробами[124].
Теперь я являюсь один перед двумя прошедшими, перед закатившимся светилом — и потухнувшими надеждами — до всхода.
Что я скажу гробам?
Что в себе скажу перед вечной немотой?
Скоро пройдет 15 лет — какая исповедь, какие „были и думы“ в них»… [125]
вернуться
121
Углубленный интерес Анциферова к истории жизни и идеям Герцена возник под влиянием А. Ф. Фортунатова и посещения могилы писателя в период пребывания в Ницце зимой 1906/07 г. С тех пор изучение наследия и судьбы Герцена переросло в осознанный научный интерес, который реализовал себя в ряде исследовательских и публикаторских проектов. Общественная позиция Герцена, его семейная драма, травма, углубившаяся увлечением жены Герцена немецким поэтом и политическим деятелем Г. Гервегом, были пережиты Анциферовым и Татьяной Николаевной как события собственной жизни (Анциферов 1992. С. 4, 10). У Анциферова долго сохранялось убеждение, что Наталия Александровна сумела преодолеть свое чувство к Гервегу. Выйдя из заключения в 1933 г., он познакомился с письмами Н. А. Герцен к Г. Гервегу по публикации Эд. Карра, долгое время относился к этой публикации с недоверием, но затем переработал с учетом ее свою книгу «Любовь Герцена» (не опубликовано), построенную прежде на презумпции верности Н. А. Герцен своему мужу. Впоследствии Анциферов неоднократно возвращался к трудным для него размышлениям на эту тему, в том числе и при работе над материалами Герцена и Огарева из «Пражской коллекции».
вернуться
122
«Кумиры» — восьмая статья (о роли интеллигенции в период войны) из цикла «Над схваткой» Р. Роллана, опубликована 4 декабря 1914 г. в швейцарской газете «Journal de Geneve» («История человечества есть история кумиров и их последовательных царствований <…> Господа сменились, рабы — все те же <…> Кто разобьет кумиры? Кто раскроет глаза их фанатическим сектантам?»). Статьи Роллана из этого знаменитого цикла имели большой резонанс в Европе и были переведены почти на все европейские языки, кроме немецкого. Печатались в российской периодике в годы Первой мировой войны (1914–1918).
вернуться
123
Возможно, предметом обсуждения была книга профессора Петербургского университета, описанного Анциферовым в мемуарах, Ф. Ф. Зелинского «Древнегреческая религия» (Пг., 1918), где, в частности, шла речь о «хорее» — соединении поэзии, танца, музыки, этой «триединой ячейки позднейших обособленных искусств» (Зелинский Ф. Ф. Древнегреческая религия. С. 41), которой в Древней Элладе освящался как умственный, так и физический труд. Поклонение Музам, праздники, им посвященные, стали «не только отдыхом, но всенародной образовательной школой» (Там же. С. 43). Это позволило Зелинскому назвать греческую религию «религией радости». Для эллина «праздник был не днем праздности, а, наоборот, днем кипучего труда, но только не ради наживы, а ради возвышения богов и возвышения собственной души» (Там же. С. 44). «Мусикийным», т. е. предназначенным не для наживы, а для возвышающих дух науки и искусства, мог быть назван любой род деятельности, например краеведение (см.: Золотарев 2016. С. 586, 613). По утверждению Зелинского, эллины осудили бы тот народ, который счел повседневный труд осквернением праздника и службы своему богу. Концепция харитизма (от charis, гр. — благодать), т. е. благодати, которой удостаиваются и которую могут дарить своим почитателям герои после смерти, была рассмотрена Зелинским в работе «Харита — идея благодати в античной религии» (Логос. 1914. Т. 1. С. 111–149).
вернуться
124
Речь идет об умерших вскоре после рождения близнецах, детях Герцена от Наталии Алексеевны Герцен.
