И будут люди

Только на восьмой день Гинзбург приехал к Василю Ганже. Хотя Ганжа и приглашал секретаря к началу жатвы, но когда Ольга сказала, что Гинзбург очень занят и приедет позже, Василь даже обрадовался, хотя и не подал виду. Не мог не почувствовать облегчения, потому что не знал, как смотреть Григорию в глаза, если бы тот надумал приехать сразу, в первый день жатвы. Потому что Марта, услыхав, что Ганжа женится на женщине из города, на стриженой шлюхе, словно взбесилась — выбежала с ухватом на свое поле и разогнала всех косарей.

— Уходите, скройтесь с моих глаз, будьте вы прокляты вместе со своим тозом и с вашим антихристом!..

— Тьфу на тебя! — отбивались, наставив косы, мужчины. — Да ты что, белены объелась? Мы тебе, дура, помогать пришли…

— Не нужна мне ваша помощь, идите к этому бродяге!..

Так и прогнала со своего поля.

Ганжа пошел к ней, чтобы уговорить ее, но она не пустила его в дом. Напрасно он стучал в окно — слышал лишь глухое рыдание, словно кто-то причитал по покойнику. А позже, как на грех, приперся к Марте Пантелеймон Иванович, ходил из хаты в хату — переписывал детей школьного возраста. Как его встретила Марта, никому не рассказывал, только выбежал из хаты, точно его облили кипятком. Вернувшись в школу, сказал, подавляя злорадство (Ольга теперь была завучем школы, товарищ Ольга, а не он!):

— Марта Лисючка сказала, что не пустит своих детей в школу. И ноги их там, сказала, не будет!

Ольга отвернулась к окну, пряча от своего коллеги глаза. Не спрашивала, почему Марта не желает пускать детей в школу: ей было известно все. В первую ночь, на казацкой могиле, Василь открыл ей свою душу. И хотя ей нелегко было слушать его исповедь, не раз порывалась зажать ему рот рукой, крикнуть: «Замолчи!» — однако не оттолкнула, понимала, что ему было тяжелее.

Долго смотрела в окно товарищ Ольга, потом повернулась, бледная, решительная, спокойная.

— Что же, придется мне самой сходить к Марте.

— Не ходите! — бросилась к Ольге жена Пантелеймона Ивановича. — Она же вас поедом съест!