Другая музыка нужна

Это были странные две недели. Никто его не тревожил, и он никого не тревожил. Скрипели перья, шелестела бумага, а он слушал разговоры.

О чем только здесь не говорили! Об актрисах — но не о том, как они играют; о разных других женщинах, о какой-то даме, известной всему городу, у которой в квартире лежат альбомы с фотографиями девиц и замужних женщин; фотографии эти пронумерованы, а в отдельной тетради записаны адреса, — за каждый такой адрес берется двадцать крон; журналисты получают адреса со скидкой, а уж там — платят по договоренности. Другие журналисты предпочитали беседовать на гастрономические темы; о том, кому чего хотелось бы поесть; горячо и вдохновенно спорили о способах приготовления кушаний. Третьи злословили про военачальников — Гинденбурга, эрцгерцога Фридриха, Кадорну; ощупывали со всех сторон нового короля, его жену Циту, брат которой, герцог Сикст, служит в армии Антанты. «Ците дозволено», — сказал один журналист, на что другой ответил: «Ците много чего дозволено!..» — и все заржали. Поминали Керенского, приводили слова американского президента Вильсона, предложившего хозяевам заводов боеприпасов принцип: «Маленькая прибыль — большой оборот». Заходила речь и о каком-то русском, по фамилии Ленин: «Черт его знает, зачем ему нужна после одной революции еще другая!» Хвалили новый проект избирательного закона, ругали государственного секретаря Вадаса за его выступление в парламенте, где он сказал: «Солдатам, вернувшимся из русского плена, нельзя давать избирательных прав, ибо кто знает, не привезли ли они с собой революционный дух». Зашла как-то речь о контролируемом государством «Шерстяном центре» и о других предприятиях, об Акционерном обществе по производству военных товаров. «Государство отнимает у крестьян сырье по низкой цене, отдает ого фабрикам, там его обрабатывают и пускают в продажу по высокой цене; пара башмаков стоит уже триста крон; костюм — тысячу крон…» Сочувствовали актерам, получающим в месяц сто восемьдесят крон жалованья, и тут же посмеивались над ними: «Гамлет разодет в горностаи, а в брюхе у него урчит; Наполеон ходит без порток; Мария-Антуанетта рубашку не может сменить». Вспоминали шутку: «Графиня, что вам угодно?» — спрашивает на генеральной репетиции дёрский актер. «Пару сарделек и полкило хлеба», — отвечает «графиня». Рассуждали о том, что в Пеште килограмм мяса стоит триста крон, а в Вене продают реквизированную в Сербии свинину по семь крон; в первые дни двадцать тысяч венских жительниц набросились на магазины; нескольких детей затоптали насмерть; рассказывали, что депутат Юрича попытался было выступить в венгерском парламенте с речью на словацком языке, но ему крикнули: «Не дурите!..»; обсуждали весть о восстании немецких матросов: министр Капелла заявил, что казнили тридцать восемь матросов и это только прелюдия; зашла речь о затонувшем в Дунае пассажирском пароходе «Зрини», о том, что в одном приходе подали в суд на священника, который потребовал по тридцать крон за похороны каждого утопленника-католика; а вот сентмиклошский реформатский священник хоронил каждого за пять крон, хотя среди покойников было всего лишь семь протестантов, остальные сто семьдесят пять были католиками.