Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе
- Автор: Давыдов Виктор
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-4448-1637-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе». Краткое содержание книги:
Формально его обязанностью было подшивать драные тапочки зэков и санитарские сапоги, на самом деле больше он занимался починкой обуви сотрудников — которую ему несли как врачи СПБ, так и медсестры и даже офицеры тюрьмы. За что расплачивались бутербродом с колбасой или домашним пирожком с капустой. В СПБ гулаговские традиции рабского труда «за кусок» тщательно соблюдались.
Как советовал Комарову в стиле черного юмора Егор Егорыч: «Ты им сделай разок два ботинка левыми — быстро выпишут. Иначе до пенсии из сапожников не выйдешь». Егорыч, как обычно, был прав, но Комаров чинил туфли на совесть — а психиатрам никак не хотелось расставаться с таким полезным умельцем.
Гробы Комаров кроил тоже аккуратно. Кроме зэковских, Комаров строгал гробы для сотрудников тюрьмы и ее ветеранов — но те конструкции уже обивал красным кумачом, добавляя еще какие-то золотые завитушки по краям.
Первую смерть в СПБ я увидел весной 1981 года, только перейдя в Шестое отделение. Из окна камеры хорошо просматривались подходы к СПБ, и дважды в неделю мы следили, когда привезут новеньких. Воскресенье было днем «западного» этапа с Читы, а четверг — «восточного» из Хабаровска. Как правило, кто-то обязательно появлялся — иногда один, иногда по три — четыре человека. В тот четверг тоже появились четверо. Двое тащили на носилках третьего, а четвертый нес за всех пожитки.
Мы пытались что-то издали разглядеть, но так ничего толком не увидели и не поняли. А через три дня Комаров уже сколачивал гроб и мазал его марганцовкой. Сам он о новеньком «клиенте» ничего не знал.
Рассказал Илюша Чайковский, когда его перевели к нам. Оказалось, что в Первом Илья сидел в одной камере с тогда еще живым этим человеком. Впрочем, насколько живым — это был вопрос.
Санитарки свалили на Илью свою неприятную обязанность ухаживать за полутрупом. Илью заставляли переворачивать тело, подставлять ему утку. Об этом мальчишка вспоминал с тошнотной гримасой:
— Поднимаю одеяло, а там вонь, все тело гниет, кусками кожа слезает. А под коленкой, под чашечкой, — дыра и черви…
Червей покойник должен был привезти еще из тюрьмы — в СПБ в холодное время мухи не водились.
— А на руках синяки от наручников.
— Так что с ним было?
— Говорят, в тюрьме бунтовал, стучался в дверь. Менты его подвесили за наручники и избили, а когда он вернулся в камеру, то обложился газетами и себя поджег.
В 1981 году умерли шесть человек.
Формально смертность была на нормальном уровне в один процент. Однако процент этот был статистикой, которая, как известно, один из многочисленных видов лжи.
Процент понижался за счет тех, кого выписывали из СПБ в критическом состоянии, вроде полупарализованного зэка — жертвы ЭСТ-эксперимента Шестаковой. При приближении Костлявой все они чудесным образом от своих душевных заболеваний излечивались. Смертника отправляли в обычную психбольницу и «вешали» труп на нее.
Егор Егорыч рассказывал про своего сокамерника Николая Ганыпина, инженера-теплотехника из Якутска, — вместе они сидели еще в 1970 году. Ганьшин сидел и в сталинских лагерях по статье 58–10, вновь был посажен в 1969 году по статье 70. Что сделал Ганьшин, чтобы получить «контрреволюционную агитацию», неизвестно, но «антисоветскую» дали за то, что ранее сидел за «контрреволюционную» и написал об этом книгу.
Еще до ареста Ганыпин перенес операцию по поводу рака желудка, страдал болями и в СПБ ничего не мог есть — его тошнило. Ганьшин умолял психиатров не назначать нейролептиков, клянчил диетическое питание — но не добился ни того ни другого. Вместо манной каши с молоком его кормили тем же трифтазином.
Когда Ганыпин начал умирать, его быстро выписали из СПБ и отправили самолетом в психбольницу в Ленинград, где жила его дочь. Но до дочери и даже толком до психбольницы Ганьшин не доехал: прямо из приемного покоя его увезли в морг. Егорычу об этом проболталась медсестра.
Ганьшина, понятно, я не знал, но знал Кима Гурылева, и его неожиданную смерть летом 1981 года даже видавшие виды зэки переживали с тяжелым чувством. Гурылев был здоровяком и менее всех других был похож на кандидата в покойники.
Мы встречались всякий раз на прогулке, проходившей совместно с зэками Пятого отделения, среди которых выделялся Гурылев — широкоплечий бывший моряк, с татуировкой трехмачтового брига на груди. Гурылеву было лет пятьдесят, сидел он за нанесение телесных повреждений — конечно, по пьяни и в драке. В СПБ пробыл два с половиной года, и думали, что скоро выйдет, поскольку характера был молчаливого и исполнительного. Гурылев ни с кем не водился, книг не читал, только смотрел телевизор — от начала и до конца.