Иван Тургенев и евреи [litres]

В Париже были глубоко убеждены, что, как только я сюда приеду, так сейчас же меня позовут для совещаний: «Пожалуйста, Иван Сергеевич, помогите вашей опытностью» и т. д. Гамбетта, который прежде держался относительно меня довольно высокомерно, тут два раза приезжал ко мне, несколько раз совещался с Греви, и составили они вместе целую программу, безусловно, прекрасную, выгодную, конечно, для Франции, но не менее выгодную также и для России. Теперь они там ждут от меня известий, и сам я, признаться, тоже разделял их надежды, а я сижу здесь дурак дураком целых две недели, и не только меня никуда не зовут, но и ко мне-то никто из влиятельных людей не едет, а те, кто заглядывает, как-то все больше в сторону смотрят и норовят поскорее уехать: «Ничего, мол, неизвестно, ничего мы не знаем». По некоторым ответам и фразам имею даже основание думать, что я здесь неприятен, лучше бы мне было куда-нибудь уехать[467].

Итак, в начале 1881 г. Тургенев уже вполне осознал, что новый царь и его ближайшее окружение ему не доверяют и, более того, российские власти будут весьма рады, если он поскорее уедет из страны. Оказавшись же вновь в Париже, он имел полное основание опасаться, что любое его публичное выступление по актуальному внутриполитическому вопросу в российской прессе вызовет одно лишь «недоумение, пожалуй даже насмешку». Все эти обстоятельства, вместе взятые, вполне объясняют поведение Тургенева в те трагические для российских евреев дни. Он ни в чем не изменил ни своим личным симпатиям, ни либеральным убеждениям, но, не имея достаточно физических и не питая иллюзий насчет реалий российской действительности, вынужден был молчать.