Res Publica. Русский республиканизм от Средневековья до конца XX века [коллективная монография]

Иными словами, случилась национальная революция — об этом часто говорили современники. Это приводило в действие новые механизмы власти, которые невозможно было предвидеть и месяц назад. В интервью газете «Речь» князь Г. Е. Львов, в частности, говорил: «Жизнь находится еще в расплавленном состоянии, и твердые формы, в которые она выльется, намечаются пока лишь в самых общих очертаниях, где многое остается еще неизвестным и определится лишь со временем свободным народным творчеством. Мы переживаем эпоху таких событий, которые, с прежней точки зрения, кажутся чудесами». По мысли Львова, народ «сумел на другой день после великого переворота сорганизоваться, создать новую власть в центре и на местах и сохранить порядок»[1484].

Иными словами, республика складывалась сама собой, стихийно. По мысли М. А. Рейснера, в этом и заключается суть республиканской формы правления. При самодержавии государство объяснялось традициями и ритуалами. При конституционном порядке на авансцену выходило «общество», т. е. буржуазия, претендовавшая на политическую власть. Республиканизм подразумевал заметно более радикальный разворот. «Государство» и «народ» должны стать практически тождественными понятиями[1485]. «Только в демократии нет больше призрачного кошмара власти, стоящей над народом, нет больше противоположности между государством — этой светской церковью казенной благодати — и обществом как средоточием власти капитала и образования. Все это меняет свой образ и подобно тому, как тающий лед расплывается и тонет в воде, так и здесь государство расплывается и тонет в понятии народа»[1486].

Более того, Рейснер полагал, что только при республиканском правлении может восторжествовать правовой принцип. «В монархии, особенно монархии абсолютной, совершенно нет необходимости в праве; государь управляет при помощи милости или гнева. Он требует любви и благонадежности, в лучшем случае он оправдывается необходимостью или общим благом». При таких обстоятельствах принцип справедливости совершенно не нужен. Рейснер развивает свою мысль обращаясь к метафоре: «Монархия стремится органически к замене права особо состряпанной моралью чувств и настроений, семейных связей, религиозных чудес, художественных впечатлений. С этой стороны монархический дух растяжим как улитка, скользок как уж, переменчив как хамелеон — настоящая неопределенная определенность, которая лишь в крайности показывает спрятанные в жирной массе когти и скрытый, как в студне осьминога, хищный рот»[1487]. Едва ли стоит оспаривать точку зрения Рейснера. Вполне очевидно, что свое понимание права, законности характерно для любого политического режима. Своя интерпретация этих явлений была и до Первой русской революции, и после. Важнее в данном случае другое: Рейснер полагал, что правопорядок — естественное следствие самоорганизации населения.