Дочь Вороньего Короля

Игнис, Таривас и Блаклинт заняли предложенную бароном позицию, расположенную на самом верху центральной башни замка. Тут, на высоте пяти этажей, открывался прекрасный вид на окрестности, и можно было колдовать, не боясь атак со стороны изначальных, а благодаря балкону, кольцом опоясывавшему комнату под самой крышей, они в любом момент могли направить свою разрушительную магию туда, где это было нужнее.

Слуги по приказу барона прибрали помещение, добавили сюда несколько мягких кресел, чтобы господа чародеи могли передохнуть в промежутках между атаками, а также — принесли стол с блюдами, которые, как считалось, помогают стихиерожденым быстрее восстанавливать силы: кровяной колбасой, изюмом, орехами в меду, жирным сыром, жареным мясом и говяжьей печенью.

Игнис, прихватив пару ломтиков сыра, вышла на балкон и посмотрела за крепостные стены, туда, где шевелились волны хитина, костяных лезвий и жвал, туда, где изначальные готовились нападать.

«Как же их много!» — со страхом подумала она. — «Но мы должны справиться, просто обязаны!»

Непроизвольно она бросила короткий взгляд за спину, туда, где Таривас, вальяжно развалившись в кресле, о чем-то болтал с Блаклинт, которая поддакивала принцу, время от времени покрываясь нежным румянцем.

«Его высочество пожелал возлечь с Талиссой, а потом — забрать ее в свой гарем», — отдавались в ушах пьяные, но полные боли и обиды слова виконта и Игнис ощутила укол ревности.

Девушка тряхнула головой, стараясь прогнать слова, так некстати сорвавшиеся с губ друга. Она искренне жалела о том, что заставила Лариэса напиться, но что сделано, то сделано, ничего уже не изменить, оставалось лишь надеяться на то, что, проснувшись, он не вспомнит ни единого слова, сказанного во хмелю.

«По крайней мере, понятно, отчего он не в восторге от вина. Лариэс пьянеет слишком быстро даже для лунксов».

И все же, она ощущала за собой вину. Виконт, пускай сам того не желая, раскрыл перед Игнис душу, обнажил самое сокровенное, то, что скрывал ото всех — даже от себя. Он показал, что где-то глубоко-глубоко, под множеством слоев обожания и безоговорочной верности, таится маленький, почти задушенный росток недовольства и обиды.

«Росток, который посадил сам принц», — подумала Игнис, рассматривая замковый двор.

— О чем думаешь, о моя несравненная принцесса? — раздался над ухом голос Тариваса.

Его высочество, как и всегда, подошел к ней совершенно бесшумно, что-то, а быть тихим, когда это требовалось, он умел. Игнис покосилась на жизнерадостное лицо Тара, и вспомнила: