Айса. Незваные гости

Одет в бордовую рубашку с вьющимися серебристыми лианами и черный костюм-тройку. Пиджак Эдвард оставил в машине. От левого кармана жилета ко второй пуговице карабкалась цепочка карманных часов.

Эдвард бегло оглядел комнату – и приподнял бровь. Обернулся к следовавшему за ним Томасу.

– Томас, честно скажу, такого я не ожидал. Это похоже на экспозицию сцены какого-нибудь глупого и мерзкого сериальчика про следователя, который гоняется за маньяком, да никак его поймать не может, хотя тот ему в своих убийствах оставляет туповатые шифрованные послания. С другой стороны, это настолько пошло, что даже чем-то очаровывает.

Говорил Эдвард быстро – но с богатой интонацией; тоном категоричным и не терпящим возражений – утверждающим истины с высокого насеста. Обычно он вещал с нотками раздражения – но сейчас, из-за приподнятого настроения, желчь обернулась насмешкой.

Эдвард не стал отчитывать Томаса за прерванную беседу с Наташей. Она все равно ни черта не понимала – сколько ей не объясняй. А вот известие об уникальной взрослой сфере заинтересовало Эдварда куда сильнее просвещения девицы. Вдобавок его развеселила окровавленная физиономия Томаса.

– Ну, простите, что пошло… Как получилось. – Томас почесал плечо.

– Ты не понял, балда, мне же нравится – я тебя в кой-то веки хвалю! Штампы тем хороши, что создают норму, с которой можно играть и которую можно разрушать. Если бы я попытался создать похожую сцену, то у меня бы, пожалуй, не вышло так хорошо, как у тебя – нечаянно. Возможно, у тебя природный талант – я об этом, – который никто не замечал и даже не пробовал раскрыть.

// В айсе не раскрывают таланты.

– О чем это вы, герр Эдвард? – нахмурился Томас.

Эдвард подошел к Турановым и соорудил ладонями фигуру-рамку, которую порой делают операторы и фотографы, когда ищут наилучший кадр.

Во время разговора он активно помогал себе руками – это покоряло окружающих, приковывало к нему внимание. В Эдварде чувствовались харизма, целеустремленность, интеллигентность и высокий класс.

– Посмотри, какая композиция и смысловая насыщенность, – сказал он. – Трое здесь – это пирамида людей: мужчина, женщина и ребенок. Это вертикаль возраста и желаний – и при этом жертва большему. Их объединила смерть и обозначила их жизни как несущественные при создании нового и практически вечного. Это ведь верно: жалкие древние египтяне ценны лишь постольку, поскольку пожертвовали своими жизнями при строительстве пирамид, которые дошли до нас и восхищают по сей день. Китайская стена – из этой же прозы. Впрочем, я сторонник более индивидуального подхода, ты знаешь, я не люблю, когда личность размазывают, и она исчезает бесследно – а у тебя именно это и происходит, мне не нравится. Безличная слава – это не по мне.

– Эм… – протянул Томас.

– А тут двое: женщина-Ева сидит, мужчина-Адам лежит у нее на коленях – их тела формируют практически правильный крест. У нее обезображено лицо, а у него нет головы – это символ религии, где, опять же, нет места личности, но, наоборот, есть запрос на ее отсутствие. Важно безличное тело – и, следовательно, беспрекословное послушание догмам. Снова это твое безличное, Томас… Для введения: личность и ренессанс эгоизма убили средневековую церковь и сформировали новую эпоху – и ты явный ее противник. Ты, вероятно, противник всякого индивидуализма и проповедуешь коллективный подход во всем. Ты взываешь к душе зрителя, показывая великие государственные пирамиды и первоосновы религии. Это потрясающий манифест, Томас! И при этом у тебя прослеживается феминистский уклон, ведь женщина сидит, а мужчина лежит, а не наоборот. Ты случаем не профеминист?