Кузьма Чорный. Уроки творчества
- Автор: Адамович Алесь Михайлович
- Год: 1977
- Язык: русский
- Переводчик: Зоя Крахмальникова
- Жанр: Критика
Электронная книга - «Кузьма Чорный. Уроки творчества». Краткое содержание книги:
— Наоборот. Он сильный; идет по своей дороге.
— Неуверенно.
— Идет к своей уверенности.
— А может, пока что без дороги?
— Важно то, что ему во всем нужен смысл, он ищет.
— Ищет то, что давно найдено.
— Может, не совсем?.. Сухие, сухие очень вы все. Живая душа больше нужна человеку» [10].
Неудовлетворенность Вати самим собой идет от того, что он много видит таких, которые любят себя чрезмерно. Каждого он оценивает прежде всего с этой точки зрения: доволен собой или способен на большее?
Очень характерны диалоги, которые Ватя ведет в романе с теми, кто неосторожно попадает на крючок его яростной иронии. Чаще всего это диалоги с каким-нибудь «членом или секретарем», который, как тень или двойник, не оставляет Ватю. Порой кажется, что он и в самом себе видит и гонит, как болезнь, этого самодовольного «члена или секретаря».
«— Ты, член ты или секретарь, чина твоего до сих пор не могу узнать. Что ты следишь за мной, как совесть арестанта?
— ...Что ты хочешь этим сказать, Ватя?
— То, что говорю.
— А для чего говоришь!
— А для того, чтобы ты больше всего занимался собой, это тебе необходимо, если не хочешь век свой свековать этим самым членом или секретарем, кто там тебя знает.
— Что значит — членом или секретарем?
— А ты сам подумай, что это значит.
— Зачем думать? Тут не о чем и думать, зачем ломиться в открытые двери, это то же самое, что решетом воду носить.
— Ну как же! Зачем думать? Пусть кто-нибудь еще подумает. Тут дело ясное. Для этого есть вожди, всевозможные великие руководители, чтобы думать».
Интеллигентский бунт Вати против «человека-винтика» в романе подкреплен, однако, поддержкой со стороны рабочего машиниста Панкрата Малюжича. А это в произведениях двадцатых годов было прямым указанием, на чьей стороне симпатии самого автора.
Крепкий, по-рабочему уверенный в себе и чуть ироничный Панкрат Малюжич тоже, как и Ватя Браниславец, неприязненно, но с большим спокойствием относится к мелкой и вредной возне людей, которые хотели бы приспособить все к своей личности, а себя сделать мерой революционного сознания, морали, права.
В манере рабочего Панкрата Малюжича вести разговор с этими людьми есть что-то от Вати Браниславца. Такое же умение насквозь видеть собеседника и заставить его демонстрировать всего себя «как на духу».
Панкрата уговаривают стать председателем месткома:
«— А члены меня не захотят как председателя.
— Захотят.
— А если я сам не захочу?
— Попросим... Тут самое главное, чтобы удалось в члены провести большинство новых, из нового блока.
И тут он захотел высветлить лицо свое кривой и многозначительной усмешкой. Панкрат же догадался:
— А нет ли часом в кандидатском списке и тебя?
— Есть.
— Тогда ты меня, наверное, и проведешь в председатели.
— Если только в члены выберут. Блок, который потянет за тебя, я же его сам создал. Это ведь так».
Панкрату Малюжичу предлагают руководящую должность в профкоме железнодорожников. Машинист говорит:
«— Тогда мне придется с паровозом распрощаться, а я этого не хочу.
— Тогда у тебя в руках будет больший паровоз. Машина живая, человеческая.
— Ну, она иногда может быть и мертвой».
И дальше Панкрат говорит:
«Вы думаете, весь смысл революции в том, что теперь заведующим стал другой, чем раньше... Нет, ты брось сгибать плечи в присутствии кого бы то ни было. Сам весь переродись...»
Так понимает дело и свое место в жизни и Ватя Браниславец. Он говорит: «Я сам революция». Понимая это так, что он, как и каждый, обязан переделать себя, чтобы не осталось ничего от униженности, которую воспитала старая жизнь, и чтобы не поселилась в душе та же сухость, черствость, самодовольство, которые он так остро чувствует в других.
Идти и идти вперед, ибо если остановишься, пойдешь назад и назад... Но идти, не забывая человека, его внутренний мир, так как нет никакого движения вперед если сам человек не изменится.
***
Если бы выбрать все слова, которые чаще всего употребляет Кузьма Чорный в рассказах и романах двадцатых годов, особенно часто повторились бы «остро», «острый», «печаль», «радость».
Острота чувств, течение настроений, где радость живет в печали, а печаль в радости,— это составляет атмосферу таких произведений, как «Сестра», «Земля», «Сентябрьские ночи», «Сосны говорят», «Чувства», «Захар Зынга» и других.
Завоеванием реализма XIX—XX веков является то, что после Толстого и Чехова литература уже активней, чем прежде, интересуется не одними самыми значительными «пунктами» в жизни человека, когда он вынужден принимать важные решения и действовать активно.