Цвет. Захватывающее путешествие по оттенкам палитры

Когда я впервые услышала об этом, меня поразила метафора, сама идея, что радужный спектр должен каким-то образом мерцать в небе и на земле и оставлять за собой ослепительно-белый след. Правда была куда прозаичнее. «Вы когда-нибудь видели помет рептилий?» – спросил Алекс Дадли, рейнджер, с которым я однажды вечером обсуждала мифы. «Нет», – призналась я, и мы, взяв фонарик, отправились на поиски помета геккона и вскоре нашли его на стеклянном куполе телефонной будки. Он был похож на маленьких белых слизняков. «Помет питона больше, – сказал рейнджер, изображая рукой фигуру, напоминающую фекалии размером с теннисный мяч. – Теперь представь, что может сделать Радужный змей после хорошей еды».

Несколько дней спустя я была в отчаянии – я вернулась в бюро выдачи разрешений и обнаружила, что мое дело не сдвинулось с места. «Меня пригласил Томпсон», – сказала я. «Откуда мы знаем?» – последовал ответ. Я не знала ни одного телефонного номера Оэнпелли, кроме телефона центра искусств, который не отвечал. Я спросила женщину, может ли она попробовать позвонить еще раз, и отправилась в долгую прогулку, чтобы подумать, что мне делать вместо поездки в Оэнпелли, чтобы узнать больше об этой неуловимой краске. Во время прогулки я столкнулась с гидом, который специализировался на экскурсиях с животными. «Тебе лучше поехать на ферму бизонов, – сказал он. – Пэтси покажет тебе, как используют краски». Вот почему на следующее утро я обнаружила себя подъезжающей к тому, что казалось заброшенной усадьбой в конце длинной дороги со множеством предупреждающих знаков вроде «нарушители будут привлечены к ответственности» и «внимание: электрический забор». Это было странное место: повсюду валялись огромные куски железа – красные и ободранные, как будто в пустыне заржавел контейнеровоз. Я вышла из машины и огляделась. Было тихое утро, воздух подрагивал, подсказывая, что днем будет очень жарко. На земле лежал аккуратно распиленный в нескольких местах буйволиный рог, обнажая кровь и костный мозг, повсюду витал сладкий запах скотобойни и вились мухи.

Как раз в тот момент, когда мне показалось, что там вообще никого нет, из сарая вышли Пэтси и ее муж Дейв. Пэтси родилась в Арнемленде и выросла в традиционной общине; Дэйв же был белым австралийцем, который много лет служил рейнджером и теперь управлял фермой как живой кладовой для местных аборигенов. Когда им нужно было мясо, они приходили и брали его у него. Пэтси была замужем за человеком из Манингриды, прибрежного поселения, расположенного в самом сердце Арнемленда, но после его смерти ее начал преследовать мужчина, который ей не нравился. «Дядя Пэдди велел мне выйти замуж за Дейва, я согласилась».

Пэтси поначалу больше молчала, но потом немного разошлась. Позже она рассказала мне, почему ей было так грустно: в предыдущее воскресенье умер ее младший брат. Ему был тридцать один год, и, как я узнала позже от кого-то в городе, он был одним из последних настоящих бушменов. К тому же он не был пьяницей. В тот субботний вечер он увидел в темноте кошку, а на следующее утро был мертв. «Год назад он поссорился с близким родственником», – сказала Пэтси и вздохнула. Мы помолчали – каждая по-своему, мы обе представили себе мир, в котором присутствуют колдовство и месть. Она согласилась отвести меня в буш, чтобы показать, как искать краски для раскрашивания корзин. Мы проехали несколько километров вдоль электрических ограждений, которые Дейв обещал отключить, и, когда Пэтси выскочила из машины и начала топором выковыривать небольшой кустик, росший рядом с оградой, я только молилась, чтобы он не забыл о своем обещании. «Желтая краска, – объяснила она, – и красная тоже». Я спросила, что она имеет в виду, но Пэтси сказала, что расскажет позже. Она также показала мне, как нашла серую краску, которую получают из зеленых плодов дерева капок (в них находилось что-то вроде серых перистых кишок, которые в старину также применяли для набивки матрасов).