Магнолии были свежи (СИ)

— Я бы не отпустила.

— Она не ты.

Мадаленна постаралась не обращать внимания на то, как потеплел его взгляд. Этот поцелуй; вероятно, он еще долго будет являться ей во снах. Она понимала, что совершила ошибку, и в общепринятом понимании ее поведение было недостойным, но, в сущности, какое дело ей было до общества и его мнения? Хильда всю жизнь жила, подстраиваясь под правила света, и в результате тот все равно считал ее взбалмошной старухой, но, с другой стороны, ее отец отмахнулся от всех голосов светских советников и получил разбитый брак и одиночество с женщиной, которую когда-то любил, а может быть все еще и сохранил какие-то чувства. Мадаленна не могла узнать, что из этого выйдет, не попробовав самостоятельно шагнуть в другую жизнь. Там были бы другие сражения, другие сплетни, но если она смогла выдержать то, что говорили про нее и ее семью все это время, разве сможет сдаться и в этом случае? Тем более, если на кон была поставлена ее счастливая жизнь. Либо она выйдет замуж за него, либо останется навсегда одна.

— Я люблю тебя, — медленно проговорил Эйдин, пристально смотря на нее. Потом вдруг запнулся и поправился. — То есть, вас.

Он нерешительно взглянул на Мадаленну, и она впервые за последнее время улыбнулась невымученно. Они рассмеялись вслух, но Мадаленна запнулась, когда смех разлетелся по теплицам. Внутри все еще болело, должно было болеть еще долго, но как она могла не радоваться тому, что такой добрый, тонкий и замечательный человек любил ее? Как она могла укорять себя за то, что лишала Джейн семьи, когда все внутри стремилось к нему. Мадаленна так долго уважала его, так долго ценила и восхищалась как профессионалом, что полюбить и влюбиться оставалось лишь делом времени. Чувства упали на благодатную почву и расцвели так ярко, что срезать их не поднималась рука.

— Я люблю вас. — ответила она и сжала в руке ключи; произнести эти слова получилось не так просто.

— Я же могу называть вас на «ты»?

— Конечно, — она слишком быстро кивнула и предвосхитила его вопрос. — Но вот я к вам так обращаться не смогу.

— Почему? — горячо запротестовал Эйдин. — Разве в этом есть что-то плохое?

— Нет, но представьте, что будет, если я назову вас по имени в университете?

Гилберт хотел возразить, но Мадаленна примиряюще посмотрела на него, и он, пожав плечами, сорвал травинку.

— Значит, ты не сердишься на меня? — в его взгляде было столько ласки и тепла, что ей снова захотелось обнять этого человека.

— Мне не на что сердиться, я… — Мадаленна запнулась и отвернулась от красной двери. — Я счастлива с вами, если вообще имею право быть сейчас счастливой. Просто я устала и очень хочу спать.

— Разумеется, — Гилберт спохватился и подвел ее к автомобилю. — Я отвезу тебя в Лондон.

— Нет! — воскликнула она; в этот город ей не хотелось. — Лучше в особняк.

— В Стоунбрукмэнор? — он резко обернулся. — Но там же ни души! Так и с ума сойти можно. Нет, — Эйдин замотал головой. — Сейчас тебе нужен только Лондон.

— Только не Лондон. — она положила ладонь поверх его руки. — Если можно, отвезите меня в особняк.

— Хорошо, — помолчав, согласился он и открыл дверь. — Особняк, так особняк.

Дверь за ней глухо захлопнулась, и Мадаленна прислушалась к тому, как завелся мотор. Знакомый звук; он напомнил ей, как точно так же шумела машина, когда они собирались кататься по Тоскане. Сколько дней назад это было? Или месяцев? Мадаленне казалось, что за несколько дней они успели прожить целую жизнь. Она помнила, как несколько лет назад в кинотеатре шел фильм с Вивьен Ли и Лоуренсом Оливье в главных ролях, назывался он «Двадцать один день». По сюжету героям оставалось вместе всего три недели, но они представили их как тридцать лет. Когда Мадаленна смотрела фильм, то все качала головой и снисходительно смотрела в сторону Аньезы, которая привела ее на киносеанс. Ну не могли быть люди такими глупыми, чтобы действительно думать, что всего несколько дней заменят с десяток лет. Любовь меняла многое, и сейчас она с радостью соглашалась и сочувствовала бедным Ванде и Ларри. Две недели в Италии ей заменили несколько лет жизни, и даже если бы им пришлось расстаться, у нее были бы воспоминания об объятиях и поцелуе. Только вот захотелось бы и Мадаленне отпускать его от себя, после того, как почувствовала то тепло, которого ждала всю жизнь?

Мадаленна понимала, что Линда имеет полное право злиться, или имела бы, если у нее не было Джонни, но Мадаленна любила Эйдина, а он любил ее. Это было даже забавно — они, никогда не говорившие друг другу ни слова о чувствах, вдруг поняли, что любовь взаимна. Им не нужно было слов, чтобы понять эту истину; слова все усложняли — чем больше человек говорил, тем меньше смысла оставалось в его поступках и настоящих чувствах. Она отвернулась от поцелуя, отодвинулась от объятий только потому, что струсила той ответственности, за которой больше не оставалось ее непогрешимых принципов. Тогда бы ей пришлось вести разговор со своей совестью и честно отвечать на неприятные вопросы. Однако Мадаленна была готова. Вот так: не за несколько лет долгих размышлений, не за продолжительные ночи мук и переговоров со своей моралью, а за одну минуту. Голубая машина ехала по зелеными полям — весна пришла наконец и в Англию, а Мадаленна думала, что сможет пережить все страдания, если только ей будет предназначено всю жизнь ехать с этим человеком в одной машине.