Артем Гармаш [Роман в трех книгах]

— Нет, он в плену.

— А откуда ты знаешь?

Христя объяснила, что, еще уходя из дому, он сказал ей, что при первой же возможности сдастся в плен. А перед тем письмо с условной пометкой отправит, чтобы не ожидала больше писем, до самого конца войны.

— Да кто ж он такой? — удивился Артем. — Сказать бы, штундист или молоканин, так нет — в православной церкви на службе. Пацифист?

— Не знаю, как по-ученому. А по-простому — очень добрый человек.

— Да уж куда добрей! Вы там себе, как хотите, мол, перегрызите глотки друг другу, а я — в кусты, погляжу со стороны. Ну, да это к слову пришлось. А я вот что тебе, Христя, хотел сказать. Нечего больше ему делать тут. В нашей с тобой семье!

Христя пристально посмотрела на него. Ее и тронули его слова, но и задели своей резкостью.

— Не пойму, к чему ты клонишь! Можно подумать, что сватаешь. Но как же это — при живом-то муже?

— Ну и что ж! — Ироническое замечание Христи его не смутило нисколько. — В таких случаях люди развод берут. Так и тебе придется. Вот и все!

— Да уж, чего проще! А как же тебе с Мирославой Наумовной поступить?

— У нас с Мирославой далеко так не зашло. Но скажу прямо: очень она полюбилась мне. С первой же встречи!

— Ну вот, видишь! — ревниво заметила Христя.

Артем пропустил мимо ушей ее реплику, продолжал:

— И был момент, когда я даже признался ей в этом. И всякие слова душевные ей говорил…

— Ну вот видишь! — снова не удержалась Христя. — А ты…

— Но все это… — перебил ее Артем, — всего этого могло и не быть вовсе. Если бы ты, встретив меня тогда, на Докторской, окликнула… И если бы уже тогда я узнал от тебя все, что сегодня знаю… Ничего у меня с Мирославой не было бы. А сложилось бы все совсем по-другому.

Христя вздрогнула и руку приложила к груди, сидела настороженная. Потом подняла на него глаза.

— Как же это «совсем по-другому»?

— А вот так: уже тогда, летом, мы бы с тобой, Христинка, вместе с Васильком втроем жили бы. Семьей! Невзирая даже на то… Ежели, конечно, не любишь его так уж сильно, что и разговора не стоит заводить. — И после паузы: — Почему молчишь?

И тогда Христя порывисто поднялась с лавки, подошла к плошке, что стояла на выступе печки, и стала поправлять дымящий фитилек. Скрыть охватившее ее волнение хотела, собраться с мыслями. Затем, повернувшись к нему, сказала убежденно:

— Нет, Артем, ты ошибаешься! Не было бы этого и тогда, летом. Я даже представить себе не могла, как это смогла бы я, не дождавшись его домой, хотя бы даже и решила не жить больше с ним, вернуться к тебе! Да как бы я в глаза ему глянула! Всю жизнь потом корила бы себя… Нет, ты уж, будь добр, не подбивай меня на это! И давай, пожалуй, укладываться спать. Вот и в плошке все выгорело…