Гитл и камень Андромеды

То, что Бенджи родился в Лодзи, уже смешно. Самый персидский человек из всех персов Блошиного рынка носит в паспорте такое клеймо! Рынок бы с удовольствием потешался над этим фактом, но подшучивать над Бенджи никто не решался. Даже за его спиной, даже шепотом и даже про себя.

Вообще-то его зовут Биньямин. А старец Яаков, когда Бенджи уж очень его достает своими необузданными выходками, называет сына «Пшякрев». Бенджи не обижался на отца за прозвище до тех пор, пока я ему не объяснила, что «пшякрев» переводится как «сукин сын». Бенджи дулся на старца дня два, потом успокоился. И попросил меня не объяснять ему больше то, что не приносит никакой пользы.

Бенджи считает сионистский пыл отца пророческим даром и катастрофическим невезением одновременно. Когда доллар падает, а покупательная способность населения растет, он говорит о Лодзи с почтением. Именно там старец Яаков впервые услышал речь Жаботинского, и был в этом перст судьбы, поскольку в Париже и Лондоне любовь к персидским коврам продолжает неукоснительно падать, тогда как в Палестине она только растет благодаря постоянной иммиграции.

— Каждый еврей, которому удалось переселиться из сохнутовской дыры в приличную квартиру, думает в первую очередь о хорошем ковре, — объясняет в такие дни Бенджи, — а хороший ковер по сходной цене лежит у меня. Мои лондонские и парижские кузены большие шмоки[2]. Они шьют костюмы в долг и заливают страх перед банкротством вином и виски, потому что англичане и французы передают старые ковры по наследству, вместе с блохами и клопами, а новые покупают неохотно и в основном синтетические бельгийские. А иммигранты не получают ничего в наследство, тогда как в моих коврах не водится никакой живности, потому что они обработаны…

Тут Бенджи замолкает и ни под каким видом не выдает секрет обработки своих ковров. Но когда дела идут плохо, война с арабами вспыхивает с новой силой, настроение обывателей падает, а доллар растет, Бенджи говорит прямо противоположное.

— В Лодзи, с ее поляками, польскими евреями, русскими властями и их блохами можно было поддаться любой пропаганде, — вздыхает он тогда. — Мой отец, да продлит Господь его дни, мог поехать в Лондон и мог поехать в Париж. А я бы сегодня шил костюмы у модных портных, пусть даже и в долг, и пил вино и виски. Хороший исфаган, он и в Бельгии исфаган, посмотрите сами, сколько ниток лежит в его основе и как плотно он соткан. Но мой папаша поехал в эту нищую сумасшедшую страну, где людям не до ковров и не до нормальной жизни. И кто думает о передаче ковра в наследство, когда родители хоронят своих детей и живут дальше без мысли о будущем? Я сам видел, как убитого солдата завернули в старинный ковер и так похоронили. Может быть, это была самая дорогая вещь в их доме. Так я вас спрашиваю, можно ли рассчитывать на хорошую торговлю, когда персидские ковры идут на тахрихим?[3]