Умереть на рассвете

— А говорят, губернская власть ситный с маслом ест да колбасой закусывает? — ухмыльнулся Николаев.

— По мне, понимаешь, лучше пусть голодно будет, зато совесть чистая. Мне так жить легче. И большинство таких. Есть, конечно, шкурники, к себе гребут. Помнишь, хохол у нас в роте был, что сало втихаря жрал? Ты его, Иван Афиногеныч, колодкой для обуви учил.

— Не помню, — покачал головой Иван. Действительно, не помнил, что "учил" кого-то колодкой для снимания обуви.

— Ну, как же… — слегка растерялся Алексей. — Ты же, батька, его из-под одеяла вытряс, схватил колодку и заставил все сало съесть.

— А! Этот… — вспомнил-таки Иван. — Было дело.

Новобранец Видута, которого он колодкой для сапог заставил съесть за один присест добрых четыре фунта сала без хлеба, с тех пор от него нос воротил. Зато потом, все новобранцы, получив посылочку из дома, бежали к нему и выкладывали все, что присылали. А он, самый старый солдат во взводе (не по возрасту, а по службе!), которого уважительно именовали "батькой", делил все по совести.

— Когда вижу такого, что ситный с маслом втихаря жрет, а народ голодает — твою колодку вспоминаю. Думаю, заставить бы его жрать, чтобы нажрался до посинения!

Разволновавшись, Курманов разлил по кружкам остатку хереса, негромко сказал: — Давай за тех, кто в Пруссии да в Прибалтике лежать остался да на фронтах белогвардейских погиб.

Выпили не чокаясь. Курманов, слегка опьянев, налил себе кипятка, заправив сушеной морковкой. Покосившись на фронтового товарища, усмехнулся:

— А что, Афиногеныч, может, тебе еще чуток?

Иван, которому выпитый херес показался чем-то вроде женского пива, от которого ни в голове, ни в другом месте, радостно кивнул.

— Во! — поднял указательный палец вверх Курманов, забираясь под стол и вытаскивая оттуда косушку, запечатанную сургучом: — Похоже, ее туда давненько заныкали да забыли, а я нашел.

Иван, рассматривая бутылку, только похмыкивал. Последний раз он видел такую году в четырнадцатом. Осторожно сбив сургуч, понюхал горлышко:

— Ишь, водкой пахнет, не выдохлась, — уважительно сказал Николаев и, обращаясь к другу, спросил: — Сам-то как, будешь?

— Нет, хватит, — покрутил тот головой. — С брюхом беда, да и с сердцем что-то не то. Да и тебе косушка на один глоток — тут пить-то всего ничего…

— С сердцем-то давно неполадки? — обеспокоился Иван. — Брюхо-то, понимаю, помню, а сердце чего?

— Э, долго объяснять, — махнул рукой Алексей. — После польской кампании стали виноватых искать. Ну, особые отделы армию шерстить принялись. В первую очередь военспецов, а потом нас, комиссаров. Прихожу как-то, а у меня два латыша обыск проводят. Я спрашиваю: "Товарищи, на каком основании?", а они бурчат что-то по-своему. Спрашиваю: "Где ордер на обыск?", а они — сиди, мол, а не то будет тебе ордер. Тут я не выдержал, за револьвер схватился. Кричу: "А ну, руки вверх, а не то пристрелю, как грабителей!" Они с лица спали, говорят — товарищ Лацис приказал. Я им: "Покажите приказ в письменном виде!" Ну, я их под собственным конвоем до штаба бригады довел, приказал под арест взять.