Фуше

Между тем, в своих инструкциях префектам департаментов Фуше призывает их придерживаться политики умиротворения и справедливости, либеральных республиканских принципов, которые получат поддержку народа: «Ни один гражданин не может быть задержан полицией дольше того времени, которое требуется, чтобы передать его под охрану закона. Полиция обязана представить документальное доказательство (вины) в самый момент ареста гражданина… Министр полиции, префекты и другие чиновники ответственны в этом отношении перед каждым членом общества. Никогда не забывайте, — предупреждал Фуше, — как опасно осуществлять аресты лишь по простому подозрению…»{306}.

Первым событием, омрачившим безоблачные отношения между гражданином министром полиции и первым консулом, явилось «дело» 20 июня 1800 года. Вот что по этому поводу пишет сам Фуше: «Вечером 20 июня два торговых курьера привезли известие, что в битве под Алессандрией 14 июня, в 5 часов вечера армия Бонапарта потерпела поражение от австрийской армии Меласа и отступает. С быстротой молнии весть об этом распространилась в обществе, вызвав величайшее возбуждение в умах, одни поспешили к Шенье, другие — к Куртуа, третьи — к г-же де Сталь, кое-кто — к Сийесу и прочие — к Карно. Всякий говорил о том, что республика находится в опасности, что необходимо, чтобы она обрела больше свободы и благоразумия, что главный магистрат необходим, но он не должен превратиться ни в надменного диктатора, ни в солдатского императора… все взгляды, все мысли обратились к Карно, военному министру. Второй и третий консулы, к которым Фуше заглянул, чтобы «поддержать их», были в состоянии прострации. Сам министр полиции затворился в своем кабинете и никого не принимал, хотя его апартаменты осаждала толпа лиц, желавших переговорить с ним. Далее Фуше признается, что к нему были допущены «близкие друзья», затем, в полном противоречии с предыдущей фразой, уверяет, что он «до смерти устал, убеждая всякого (это при том, что он «затворился» и «никого не принимал»?!), что вести о поражении Наполеона преувеличены, что, возможно, это — биржевой трюк, что, кроме всего прочего, Бонапарт всегда творит чудеса на поле боя»{307}.

Оценивая поведение Фуше в июньском кризисе, можно сказать, что министр полиции действовал тогда по образу и подобию того, как он вел себя в дни брюмерианского переворота. Правда, ему удалось упрятать концы в воду и практически не оставить свидетельств своего участия в проекте замены «Кромвеля» другим, менее деспотичным, «хозяином». Однако даже Фуше был не в силах скрыть ту необъяснимую пассивность, которую он проявил 20 июня 1800 года.

В ночь на 13 мессидора (со 2 на 3 июля) «завоеватель Италии» возвратился в Париж. Фуше явился к повелителю с докладом, и тот не скрыл от него свое недовольство случившимся 20 июня. Правда, в словах, произнесенных первым консулом, все прозвучало довольно абстрактно. В своей речи он обращался даже не к Фуше, а к неким личностям, обозначенным местоимением «они»: «Итак, — сказал Бонапарт, — они полагали, что со мною покончено?.. Не надеялись ли они учредить другой Комитет общественного спасения?.. Они что же, приняли меня за другого Людовика XVI? Я никого не боюсь, я сотру их в порошок!»{308}. Завершая свою гневную тираду, он воскликнул: «Я смогу спасти Францию, невзирая на все клики и фракции!..»{309}.

Министр полиции принялся уверять первого консула в том, что эти «мелочи» явились порождением «республиканской лихорадки», вызванной ложными известиями о потере сражения, что он, Фуше, принял все необходимые меры, чтобы ввести названные чувства в должные рамки, что Карно, которого злые языки называли в качестве будущего диктатора, вел себя безупречно{310}. Все эти «объяснения» Фуше лишь усугубили подозрительность Бонапарта. Вероятно, именно к этому времени следует отнести появление разнообразных полиций, в функции которых входило не столько следить за гражданами, сколько наблюдать друг за другом. Известный исследователь наполеоновской эпохи Эрнест д’Отерив утверждал, что во Франции того времени было не менее 6 полицейских ведомств{311}. Сам Фуше в своих мемуарах называет более скромную цифру. Существовало, — пишет он, — «четыре отличных друг от друга системы полиции: военная дворцовая полиция под началом адъютанта Дюрока, полиция жандармских инспекторов, полиция префектуры, возглавляемая Дюбуа, и моя собственная… Таким образом, — пишет он, — консул ежедневно получал четыре полицейских бюллетеня, которые он мог сравнивать друг с другом. Я уже не говорю, — заключает Фуше, — о докладах его доверенных корреспондентов»{312}. Помимо всего прочего, у первого консула были свои осведомители, у его брата Люсьена, министра внутренних дел, — свои, у Талейрана — свои. Были они даже у генералов, командовавших войсками в Париже и других военных округах. Сам Наполеон не скрывал наличия множества полицейских учреждений во Франции, говоря, что только так он может «чувствовать пульс Республики»{313}.