Заговорщики Гора

Мне казалось, что мы уже достаточно углубились в Волтай, и мысль о том, что придётся идти дальше, пугала до дрожи в коленях.

Возможно, некоторые из вас предположат, что при таких обстоятельствах, настолько пугающих и неопределённых, у меня должны были возникнуть мысли о побеге, но это не так. Я предпочитала оставаться рядом с фургонами. Точно так же думали Джейн и Ева. Не думаю, что это было связано с тем, что с фургонами мы просто чувствовали себя в большей безопасности, хотя это, конечно, было верно. Конечно, никому из нас не хотелось попасть в зубы диких животных. Даже сбор хвороста был достаточно пугающим испытанием. Кроме того, мы, конечно, понимали, что у гореанской рабской девки не было ни малейшего шанса на удачный побег. Клеймо, ошейник, отличительная одежда рабыни, местные культурные особенности — всё против неё, и лучшее, на что беглянка может надеяться, если её, связанную по рукам и ногам, не вернут прежнему владельцу, это попасть в более суровую и тяжкую неволю. Мужчинам нравится владеть нами, и видеть на нас свои ошейники. А ведь за попытку побега могут подрезать подколенные сухожилия, скормить слинам или бросить в заросли кустов-пиявок. Разумеется, всё это нам было прекрасно известно. Также, по непонятным мне самой причинам, я хотела оставаться поблизости от этого мужлана, которого я так ненавидела, от Десмонда из Харфакса, который так ужасно со мной обращался, держал меня в таком презрении, так оскорбительно относился ко мне. Возможно, мои губы были созданы для того, чтобы быть прижатыми к коже его плети? Не могло ли быть так, что мои запястья принадлежали его рабским наручникам? Не могло ли быть так, что он был моим истинным владельцем? Но помимо всего выше сказанного, и даже, я думаю, скорее, в первую очередь, была и более глубокая причина того, что мы не убежали бы ни в коем случае, и причина эта была довольно проста. К этому моменту мы уже лучше чем когда-либо осознали, чем мы стали, да и были. Мы теперь окончательно поняли, каждой клеточкой наших тел, глубиной наших животов и сердец, что мы больше не были теми культурными конструктами, которые называют свободными женщинами. Теперь мы были чем-то другим, совершенно отличающимся, чем-то более естественным, более древним, более биологическим. Мы теперь были имуществом и собственностью, Мы теперь были рабынями. Следствием этого понимания становится радикальное преобразование женщины. Она больше не то же самое, чем была прежде. Она не мыслит для себя иной жизни. Мы не помышляли о побеге. Мы не могли убежать. Мы принадлежали.