Боги молчат. Записки советского военного корреспондента
- Автор: (Голубовский) Михаил Соловьев
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Алетейя
- ISBN: 978-5-00165-323-3
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Боги молчат. Записки советского военного корреспондента». Краткое содержание книги:
Вторая часть книги содержит написанные в эмиграции воспоминания автора о его деятельности военного корреспондента, об обстановке в Красной Армии в конце 1930-х гг., Финской войне и начале Великой Отечественной войны.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
«Тридцать пять», — тихо сказал Марк, когда позади прозвучал один из таких выстрелов.
С утра, когда колона тронулась в путь, это был уже тридцать пятый пленный, убитый на дороге.
«Удивительно то», — думал про себя Марк, — «что немцы пристреливают отстающих, а нас, не могущих идти, везут на подводах. Правда, им это ничего не стоит, они для перевозки мобилизуют колхозников. И куда везут? Пока мы на русской земле, среди своих, люди стараются нам помочь, а что нас ждет в чужих землях? Найдутся ли там такие самоотверженные люди, как наш дед Сидор, который уже три дня везет нас на своей подводе».
Марк повернулся лицом к старику, ведущему лошадей. Он был мал ростом, согбен, одет в рваную одежду, покрытую заплатами. На ногах два разных сапога — на левой офицерский, отданный ему Марком, а на правой — солдатский с керзовым голенищем. Голенища обоих сапог порыжели от крови, были разрезаны вдоль.
Почувствовав на себе его взгляд, возница обернулся. Его испуганные глаза уперлись в угрюмые глаза Марка.
«Боже ж мой!» — выдохнул из себя старик. — «Что же оно такое делается на свете? Уже тридцать пять».
Старик, как и Марк, считал убитых. Тихо, больше для себя, Марк сказал:
«Вот, уедет дед Сидор, не будет других подвод, и нас, как этих тридцать пять, немцы положат в грязь с пулями в затылках».
Старик услышал.
«Что ты, что ты!» — испуганно замахал он руками. — «Да не чужие ж вы нам! Я с вами хоть до самого Берлину поеду».
Впереди опять раздался выстрел. Старик начал толкать коней в сторону, и колеса телеги объехали человека в серой шинели, прижавшегося лицом к грязи. Из-под солдатской шапки вяло текла кровь.
«Тридцать шесть», — сказал Марк.
«Тридцать шостый», — задохнулся дед Сидор. — «Господи, прими душу раба Твоего, тридцать шостого, имя его Ты, Господи, веси».
Дед опустил голову, и его неуклюжая борода, не знавшая ножниц, медленно шевелилась. Он молился за этого неведомого бойца, прижавшегося лицом к грязной дороге, молился до тех пор, пока грохнул новый выстрел. Тогда он со стоном вернулся к началу молитвы:
«Господи, прими душу раба Твоего, тридцать сёмого за нонешний день, имя его Ты, Господи, веси».
Так и молился он всю дорогу.
Господи, прими…
XVIII. Мертвоживые
Плен — всегда беда, но в той войне, что Гитлер перенес в Россию, он был смерти равен, а то и той хуже. В прежние времена даже в войнах какая-то порядочность оставалась — пленников не добивали, международные конвенции о них подписывали — а в той войне, что недавно весь мир потрясла, уже полная бессовестность верх взяла. Жестоко, бессердечно истребляли пленных. На непосильном труде в Германии молодые русские жизни вконец изматывали, голодом пленных морили, в газовых камерах травили, страшные эксперименты над несчастными делали.
В первую военную зиму в оккупированной русской земле немцы раскинули сеть пересыльных лагерей. Не могли они всю многомиллионную массу советских пленных в Германию увезти, транспорта не хватало. Сколько людей в тех пересылках было — не считано, сколько в общих ямах-могилах погребено — неведомо, сколько беды лагерные люди хлебнули — не рассказано.
В один такой лагерь попал и Марк. Дед Сидор бессменно вез покалеченных до того белорусского города, в котором им назначено было провести зиму, если, конечно, они могут пережить ее. На окраине города стоит большая крепость, в ней до войны казармовали советские военные части, сюда-то и доползла та горемычная толпа пленных, к которой принадлежал и Марк. Подводы с больными и раненными направили к прежнему военному госпиталю, тут дед помог своим с телеги слезть, каждого перекрестил, каждого поцеловал, о каждом слезу пустил. Ласковый был дед.
В другое, менее жестокое время, такой губительный госпиталь прямо-таки немыслим. Раненные лежали вповалку на истлевшей соломе, вша их ела открыто, терзал голод, воздух был до крайности отравлен гниющими людскими ранами, а всё вместе — не госпиталь, а адское преддверие. Каждое утро из него выносили во двор смертную жатву.