«13-й апостол» Византии и Крестовые походы

Легко представить, что все эти прерогативы были отнесены к благочестивым императорам, например организаторам Вселенских Соборов. Но они признавались и за царями, чьи поступки не всегда одобрялись Церковью, императрицами (хотя, как мы видели, их статус изначально признавался не равным царскому сану) и даже императорамиересиархами.

Императоры Ираклий I Великий и Лев III Исавр наряду со св. Константином IV Погонатом упоминаются в службе субботы Акафиста как орудия защиты Богородицей Римской империи и Церкви от нашествия персидского царя Хосрова и иных агарян. В этом же синаксаре прослеживается мысль о том, что Господь неизреченным Своим промыслом ведет Римскую империю к спасению, и подобает использовать и естественные возможности, и уповать на Бога и молитвенное предстательство Его Пречистой Матери.

В службе Недели Православия Постной Триоди встречается наименование императрицы святой Феодоры как благочестивейшей царицы, которой Господь судил быть орудием восстановления почитания святых икон[870].

В литургических текстах, приписываемых преподобному Иоанну Дамаскину (они включены в Октоих), звучит молитва о победе императора над его врагами при посредстве Богородицы. С Ее помощью, надеется песнопевец, василевс «попрет своей стопой варварские народы». Царь именуется «крестоносным властителем», щитом, защищающим учение Христа от «хульных врагов». Помимо этого, преподобный молит Богородицу положить их под стопу «любоблагочествующего царя»[871].

Подытожив, нельзя не изумиться удивительно красивой картине, которая открывалась взорам византийцев и остальным народам. «Для нашего времени, – писал один историк, – может представляться изумительным и странным такое зрелище: царь во дворце произносит религиознонравственную речь, – его слушает простой народ, христианские и языческие философы, епископы. И это правда. Но в быту византийских христианских императоров встречалось много такого, что на наш современный взгляд показалось бы странным, непонятным и неуместным. Что сказали мы, если бы православный государь облекся в саккос и омофор, если бы в руках его мы увидели во время литургии дикирии, если бы, при вступлении в общественное собрание, он стал благословлять народ архиерейским благословением, если бы певчии стали возглашать ему: исполла? Все это показалось бы нам выходящим из ряда вон, необыкновенным, аномалией. И, однако, все это было в Византии, и никто этому не изумлялся»[872].