После запятой

ейцарию помирать — вот уж где со скуки подохнуть можно. Приезжаю туда — действительно, красотища. Там загороженная опасная зона, куда нога человека уже лет восемь не ступала. Леса вновь стали почти девственными, прямо джунгли такие. Все растения так разрослись, может быть, от облучения — простой подорожник был мне по пояс. А наши северные деревья разрослись, как лианы. Мне приходилось палкой пробивать себе путь. Кругом — ни души. Я голышом в речке купался, рыбу ловил. Рыба так разленилась и разъелась, что я ее голыми руками брал. В лесу малина, земляника — величиной с картошку. Дикие коровы по лесу бегают. Видал и двухголового теленка. Потом неделю в себя не мог прийти от потрясения. Но это ладно, но лягушки там — полный атас. Ничего омерзительнее чернобыльских лягушек природа еще не выдумывала. Это я вам как художник ручаюсь. — При чем тут природа, это человек. — Человек, конечно, помог посильно, я не спорю, но я что-то еще не видел, чтоб человек самостоятельно сотворил хотя бы самого малого микроба. Природа показала, что бывает, когда мы вмешиваемся в творчество, и я вам скажу — это было сильно. Зрелище не для слабонервных. Это такие твари размером с откормленного кролика, такого минус-цвета. Полное отсутствие цвета, если вы можете такое представить. Я пытался определить оттенок, но они покрыты густым слоем дурно пахнущей слизи, которая преломляет свет так, что возникает иллюзия пустоты. Мы же привыкли, что все отражает свет, а эти лягушки его поглощают. Их как бы нет, если бы не запах и еще огромные черные опухоли, разбросанные по телу. Они неподвижно сидят на месте и издают могильное кваканье. Я пробовал их писать, но не мог довести до конца, я весь покрывался потом, до дрожи в руках, по-моему, они меня гипнотизировали взглядом. А по памяти ничего не выходило, вот если кто придумает, как передать это отсутствие цвета, то озолотится. Это искусство будущего. Скоро и люди такие появятся — ходячие черные дыры. Но это был не последний сюрприз, меня там ожидающий. Когда я пробрался через лес к брошенным деревушкам, я увидел, что над некоторыми домами клубится струйка дыма, хотя вся эта территория огромным диаметром, включая лес, реку и бывшие угодья, огорожена колючей проволокой, на которой черным по белому написано: «Проход воспрещен. Опасно для жизни». И для наглядности еще пририсован череп со скрещенными костьми. Я заинтересовался, думаю: вот, опять я не первый, такие же, как я, уже пробрались сюда и создали коммуну. Постучался — открывает древняя такая бабулька. Я говорю: «Бабушка, что ты здесь делаешь, тут опасно находиться». А она: «Э, сынок, мне уж недолго осталось, куда я пойду от своего дома, своего хозяйства». Оказалось, что многие бабульки втихомолку вернулись, положив на запрет государства. Они говорили, что взамен им предложили какую-то общагу из вагончиков в городе, а что они там потеряли — всю жизнь привыкли трудиться, а там надо было сидеть сложа руки. И потом, их всех замучила тоска по дому. Они сказали, что все бабульки, которые не решились вернуться, так уже и померли с тоски. А эти там радостно жили. Чего? — нет, дедов что-то было маловато, деды все вымерли: раз, два и обсчитался. А бабульки как вторую жизнь обрели. Земля стала вдесятеро больше прежнего урожая давать, говорили они, только успевай собирать да солить-мариновать. А грибы какие были! — Ты что, совсем рехнулся? Надеюсь, ты эти грибы не ел? — Еще как ел! Я там единственный нормальный мужик на всю округу был. Ты бы видела, как бабульки вокруг меня суетились, открывали все заветные припасы, накладывали побольше и умильно смотрели, как я ем. Они все по внучатам своим скучали, а тут я им дал такую возможность оторваться. Они на меня наглядеться не могли, неужели я стал бы их обижать отказом? — Ты прямо как Будда. Он тоже умер из-за нежелания обидеть в возрасте восьмидесяти четырех лет. Будда пришел в гости к одному бедному крестьянину, у которого не было ничего для угощения, кроме куска несвежей кабанины. Будда не употреблял мяса, как вы знаете, ну и относительно качества продукта у него были сомнения, но он не мог обидеть отказом и съел угощение, зная, что отравится и умрет. — Я, в отличие от Будды, поехал туда именно с этой целью. А тут еще такой приятный способ, такие вкусности и старушек порадовал. Что еще надо? Единственное, чего там не хватало для полного счастья — догадайтесь, — чего? — Телок? — Телки там были какие хочешь, даже двуглавые — вам такие и не снились. А от баб я и здесь устал. Ну так? — Водки? — Мои бабульки гнали самогон, вполне приличный. Ну же, напрягите мозги! — Больше фантазии не хватает. Тебя послушать — так там был рай небесный на земле. Чего в раю может не хватать? Бога? — Хлеба! — дырявая твоя голова! У старушек не было сил обрабатывать поля и собирать пшеницу. Ее же потом надо толочь, это адский труд, если нет механизации. Бабульки уже столько лет нормального хлеба не пробовали, делали какой-то по старинке из отрубей и картошки. Они сказали, что многое бы отдали за краюху хлеба. Я и сам там пробыл с месяц, а почувствовал его нехватку, так что, когда приехал в Москву, первым делом направился в булочную, купил буханку и прямо так, целиком, сжевал на улице. Хлеб ничем не заменить. Я когда через два месяца вернулся обратно, привез с собой два огромных чемодана, набитых буханками. Поверите, еле дотащил, хотя силой Бог не обидел. Я теперь к ним каждые два месяца езжу, завожу хлеб. Вот изготовил сейчас несколько картин на продажу — они должны хорошо пойти на Западе, куплю тогда уазик и буду на нем к ним гонять, так значительно проще будет. — Хорошо устроился, — столько бабушек, и все для тебя одного. Возьми меня в следующий раз с собой, я тебе помогу чемоданы таскать. У меня есть большой походный рюкзак, туда много буханок влезет. — Ну поехали, мне не жалко. Там бабушек на всех хватит. Я уже пятый год езжу. Если только ты не собираешься наложить в штаны от страха облучиться. Я сам уже и думать об этом забыл. У меня другая цель в жизни появилась. А вы говорите: сломлена, сломлена… Конечно, если будешь только о себе думать, сломаешься. Такой тяжести еще никто не выносил. А как начнешь заботиться о других — не успеешь оглянуться, как все твои высосанные из пальца проблемы как рукой снимет. Если только действительно начнешь заботиться о других, а не делать это ради освобождения от своих проблем, то есть продолжать думать о себе. — Не все такие тимуровцы, как ты. Некоторым не дано. — Дура, что ты понимаешь! Нет тяжелее ноши, чем забота о самом себе. Я угораю, когда вижу, как люди сплошь и рядом добровольно ее на себя взваливают. — Иногда приходится, знаешь. Когда у меня несколько лет подряд не было квартиры своей и не было бабок, чтоб снимать, я помню, какой это был ад. Не то что на других, на собственного ребенка времени не оставалось. Бывало, что я находила дешевую квартиру и снимала ее, а потом хозяева неожиданно припирались и просили освободить — то ли к ним кто-то приезжал, то ли находили жильца, готового больше платить. Иногда так случалось, что я стояла поздно вечером у телефона-автомата и тасовала в голове список знакомых, стараясь, чтоб не выпал номер кого-то из друзей, их и так с каждым разом делалось все меньше, а ребенок в это время теребил полу моего пальто и с широко раскрытыми от ужаса глазами вопрошал: «Мама, мы сегодня на улице будем ночевать?», и как водится, такие случаи выпадали все больше на разгар зимы. Как вспомню, так вздрогну. Если б кто мне заранее описал, как все будет, я бы предпочла повеситься. Не знаю, как только хватило сил все это перенести. По второму кругу я уже не смогу. Я тогда жила как заведенная. Вынуждена была постоянно тусоваться — чем больше знакомств, тем безопаснее терять старых друзей из-за квартирных напрягов. В то время я приобрела, наверное, восемьдесят процентов моих нынешних знакомых. — Всяко бывает, иногда жизнь вынуждает через себя продираться, как Я продирался в чернобыльском лесу, и тогда одними своими руками не обойдешься, все подручные средства хороши — папки, топоры, знакомые. Но когда наступает затишье, многие продолжают зацикливаться на себе, тут-то погибель и таится. Кстати, а чем дело кончилось? Где ты сейчас живешь? — Я в какой-то момент собрала все силы, побегала по инстанциям и выбила себе однокомнатную квартиру, которая мне по закону причиталась. — Вот видишь, где-то в своем напряге ты сама была виновата. Могла бы тогда все сделать. Или устроиться на работу, чтоб было на что постоянную хату снимать. — Ну сколько мне тогда было лет? Я и не очень-то соображала во всех этих взрослых раскладах: бумажки, конторы, печати. А на работу я не могла по одной простой причине, что у меня маленький ребенок на руках. — Тусоваться тебе ребенок не мешал. Но я ничего не говорю — ты молодец, пробилась, а ведь могла бы сказать: все, сил больше нету и окончить где-нибудь в канаве свои дни. — Мне и хотелось, но ребенок не давал. Без него я бы давно пошла на дно. Мне порой кажется, что это по его причине у нас квартира появилась. Он как бы ее притянул, потому что ему она была необходима, в отличие от меня. Без него я бы до сих пор тусовалась по людям, чем делать такое усилие и добиваться квартиры. И вообще у меня такое ощущение, что он притягивает какие-то вещи, которых без него не было бы у меня — например — телевизор, компьютер. Они ему важны, мне — нет, в результате они у нас появля