После запятой

�т. — И БэГэ за уши оттуда не оттащить. — Ой, не надо, меня сейчас стошнит! Как они все в интервью тащатся от себя: «Я вчера давал аудиенцию Далай-ламе…», «Мой персональный лама как-то сказал мне…» и прочая дребедень. Сделали религию предметом попсы. Сколько ГэБэ скоммуниздил чужих текстов и мелодий, пользуясь всеобщей тотальной безграмотностью. — Ну, раз они это хавали, значит, туда им и дорога. — Да у них и выбора-то не было, у тогдашней интеллигенции: или ГэБэ со своим плагиатом, или Окуджава со своими пошлостями: «А как третья любовь — ключ дрожит в замке, чемодан в руке». — Ага, «Он любит не тебя, опомнись, Бог с тобою, прижмись ко мне плечом, прижмись ко мне плечом». — Слушайте, хватит, мне сейчас плохо будет. — Каждое поколение заслуживает своих кумиров. — Ну что вы так жестоко. У них еще Высоцкий был, и битлов они слушали. — Еще у них были «АББА» и «Бони М». — А также Зыкина и Пугачева. — Ну эти хоть умели бить по нижним чакрам. А если взять нынешнюю официальную эстраду, с той же Пугачевой, то есть уже с другой, — то бьют они только по нервам. И еще неизвестно, что наши дети будут говорить про наших кумиров. — По мне, так лучше вовсе детей не рожать. Они связывают по рукам и ногам, всю жизнь не дают дохнуть, ради их мнимого благополучия жертвуешь редкими своими шансами, а когда они уже выросли и ты совсем без сил, они пинают тебя под зад: «Пошел на улицу, старый дурак, что ты понимаешь в жизни!» — Не свою ли биографию ты рассказываешь? Больно уж прочувствованно. — Тут и не требуется большого воображения, чтоб прочувствовать. Оглянись — кто из великих не был одиночкой? Ну на крайняк они вынуждены были бросать семьи, если сдуру по молодости обзавелись ими, как Гоген, но в основном все были одиночки. С семьей на шее не пропутешествуешь как душе угодно и не оторвешься так, чтоб стоящую картину написать. Только и остается, чтоб продаваться направо и налево, были бы покупатели. — То есть женщины и дети препятствуют полноценной жизни и творчеству? — Не надо мне сексизм приписывать, своих грехов хватает. То же самое относится и к теткам. У всех великих теток прошлого если и были мужья, то чисто номинальные, поскольку раньше без них было не обойтись, ну еще и как источник материальных средств. Блаватская, Дэвид-Ноэль — все они покинули мужей через несколько месяцев после брака, с тем чтобы никогда больше с ними не увидеться и в дальнейшем только вытягивать из них бабки для своих путешествий. Да еще надо выяснить, насколько эти мужья соответствовали своему званию. Блаватская в письме к одному русскому генералу грозилась предоставить при личной встрече вещественные доказательства своей непорочности, подчеркивая, что именно ему окажет эту честь в знак глубокого к нему уважения. Когда она писала это письмо, ей было уже за сороковник, а замуж она вышла чуть ли не шестнадцати лет. — Чего ж она тогда выходила? — Это она тоже объясняет: у мосье Блаватского была лучшая в окрестностях библиотека, а тогда, сами понимаете, незамужней девушке не приличествовало ходить к холостому мужчине читать книги, да и замужней за другим тоже. — Не знаю, из всех этих дам наиболее заслуживающей доверие мне кажется Дэвид-Ноэль. У нее были действительно серьезные исследования. — Блаватской трудно верить — многие из ее утверждений так просто не проверишь. — А как же все эти наши русские женщины, которые в начале этого века переженились на многих европейцах и из каждого сделали по мировому имени? — Так у них иного выхода не было! Они же видели, как до них поносили и обливали грязью Блаватскую и компанию. Или полностью вкладываешься в мужа и через него реализуешься, или тебя обзывают шлюхой и всю жизнь ты терпишь лишения. — Женщины вообще стойкий народ. И живучий — в хорошем смысле этого слова. Я сейчас регулярно езжу в Чернобыль — раз в три месяца… — Зачем? — Ну как сказать… Если это риторический вопрос, то проедем. — Я искренне — тебе делать больше нечего? — Хорошо, раз искренне, — отвечу. Мне просто как-то в один прекрасный момент осточертела эта жизнь. Сам знаешь, у меня года три назад были вернисажи в Европе, и вроде я там успешно продавался, пару картин даже один японец приобрел — какие еще знаки признания нужны художнику. А мне, понимаешь, вся эта долбаная жизнь не в радость. Ну, думаю, нарисую еще сто картин, еще три японца купят, поживу еще в десятке пятизвездочных отелей, куплю еще пять костюмов от «Версаче» и сто пар ботинок «Прада», а дальше что? Выпью еще тысячу бутылок лучшего шампанского, обмажусь с ног до головы черной икрой, будет у меня еще сто девок, и все — модели, когда есть деньги, чего не купишь! Но дальше-то что? Вы не чувствуете, что этот мир провонял до основания? Что его давно пора взорвать к чертовой матери? Что все покупается и продается! Никому нет дела до другого. Вот ты говоришь, что у тебя вопрос не риторический, а я-то знаю, что спросил, чтоб только языком почесать. А сейчас не знаешь, куда глаза отвести. Ты же не ожидал, что я стану так обстоятельно отвечать. Какой кошмар! — у него есть эмоции! И он даже не старается их скрывать! Да он просто болен — его надо изолировать от общества. В наш век демонстрировать чувства — признак плебейства или дебилизма, или душевной болезни. Как же — все такие cool, Аль Пачино и Шварценеггер в одном лице, только еще и умные, если нам покажется, что мы проявили излишек чувств, то тут же и сами моментально обосрем его, пока другие не успели. — Ой, как я вас понимаю! Я помню, у меня то же самое было в Париже. Я поехала туда с деньгами приличными, заработанными тяжелым трудом, думала наконец-то воспользоваться заслуженным отдыхом. Денег было столько, что я себе ни в чем не отказывала. Поверите, я скупила все Шанс-Элизе, вот просто гуляла, разглядывала витрины, как что приглянулось — тут же не раздумывая брала. И квартира у нас была такая шикарная в престижном районе. И вот я как-то пережила в точности то же самое, что и вы, если понимаете, что я имею в виду. Я тоже через это проходила. Подождите, как же это было? А! помню как сейчас — у меня был такой шкаф-стенка — во всю стену в коридоре, и что же я такое делала? — помню — как раз пыль с телефона вытирала на кухне и взгляд мой попал на этот шкаф, а там внутри висели мои платья все по цвету — от темно-красного до розового, от синего до голубого — я их так по оттенкам расположила, смотрю и думаю — и зачем мне все это надо? — я не хожу на парти, на которые могла бы их надеть, меня не приглашают, ни подруги у меня нет, перед которой я могла бы покрасоваться, и тут только я поняла — не нужен мне этот Париж, собрала чемоданы и вернулась обратно. — Сестренка, ну о чем ты таком говоришь? Вот и живи после этого среди таких людей! Но я эстет, красивых способов самоубийства практически не существует — ни броситься вниз с высотки, ни отравиться, ни утопиться я не могу себе позволить. — Можно еще забраться в горячую ванну и вскрыть вены. Тогда вполне приличный вид бывает. — А кровища? Нет, это не для меня. Я решил съездить в Чернобыль, а затем медленно угасать от лучевой болезни. От нее люди довольно сносно выглядят, только чуть бледнее против обычного. — Это ты так думаешь. У них волосы выпадают, и опухоли всякие на видных местах возникают. — Ну теперь-то мне уже по фиг. Дело сделано, и я знаю, что когда-нибудь умру, в точности как и вы, только разница в том, что вы об этом как бы не знаете. Хотя вот она — погибла раньше меня без всяких там чернобылей. Зуб даю — для нее это было полнейшей неожиданностью. А я могу хоть сейчас помереть — и не удивлюсь этому — я готов. И вы не удивитесь после того, как я вам про Чернобыль рассказал. Хотя ни для кого не секрет, что человек смертен, но мы думаем, что это касается кого угодно, только не нас и не наших близких. — Кто это из великих сказал: «То, что человек смертен, это еще полбеды, плохо, что он иногда внезапно смертен»? — Не знаю, кто сказал, но это полнейшая чушь. Покажите мне человека, который не внезапно смертен. Даже для самоубийц их смерть наступает внезапно. Вот только, может, эти азиатские мистики, о которых вы давеча рассказывали, приходят к смерти сознательно. — Я думаю, что она тоже это сделала полусознательно. Я не хочу сказать, что это было самоубийство, но в принципе, ей давно уже было наплевать, на каком она свете находится. Я хочу сказать, что она уже с год как не различала, на том она свете или на этом. — Я понимаю, о чем ты хочешь сказать, — другими словами, она была сломленным человеком. — Что вы такое городите, девчонки? С чего ей быть сломленной? Посмотрите, как она жила — и машина, и отдельная квартира, и полный комплект родителей, и здоровье, и красота. Чего еще человеку надо? И друган у нее симпатичный. Я, правда, неблизко его знаю, но сразу видно — наш человек — не алкаш какой-нибудь, и с мозгами вроде полный ажур, и, я слышал, вроде он при деле. Или он, может, извращенец какой? Или он ее поколачивал? — Ну вот какой ты грубый! При чем тут это? Просто некоторые люди устроены тоньше, чем ты. У них нет такого панциря, просто сама жизнь их ранит. — Вот тут ты пургу порешь. Я так скажу — я тоже был такой ранимый, футы ну-ты — не притронься, пока не съездил в Чернобыль. Поначалу мне было просто интересно — думаю, все равно помирать, так посмотрю места, которые для других опасны, — что там делается. Может, и ничего, но все равно интересней, чем когда многие едут в Калифорнию или Шв