Артем Гармаш [Роман в трех книгах]

Светало. Залаяли по селу собаки, как видно, зашевелился народ: начали, наверно, собираться к школе. Но потом выяснилось, что не к школе, а просто в экономию народ повалил толпой. То ли Приська не утерпела, еще кому-то сказала про гайдамаков, то ли встревожило крестьян, что видели, как перед рассветом и с Новоселовки, и с Юру по селу побежали красногвардейцы к имению. Сначала поодиночке, по двое-трое, а затем толпой повалили. Растекались по просторным дворам экономии, разыскивая Тымиша, — все знали, что он караулит здесь со своими бойцами.

Тымиш успокаивал: дескать, все будет хорошо. Обо всем он знает (на то разведка есть), и необходимые меры приняты. Поэтому лучше всего им вот так, гурьбой, и вернуться в школу: время уже сход открывать. Не тут-то было! Никто и не думал о том, чтобы уходить. И народу все прибывало, как воды в половодье.

Вот тогда кому-то и пришла думка — провести сход не в школе, а в клуне экономии, где летом «Просвита» устраивала спектакли. До полтысячи народу помещалось. Заглянули туда — можно вполне: на сцене, в декорациях, даже и стол готовый для президиума. Оставалось только выкатить во двор несколько сеялок да жаток и расставить сваленные в кучу скамейки. Сказали Легейде. Он одобрил это. Сразу послал человека к школе, чтобы всех направлял сюда, а конюха Микиту попросил запрячь коня в сани — съездить за Прокопом Невкипелым: не дойдет старик пешком сюда. И за какие-нибудь полчаса, только заалело небо на востоке, — сход ветробалчанской громады уже продолжал работу в клуне.

Во дворе остались только часовые. Остальные бойцы, а среди них и командир Тымиш Невкипелый, расположились в клуне у дверей, чтобы в любой момент можно было выбежать наружу.

Но проходил час за часом, и все было спокойно. Иногда Тымиша брало сомнение: уж не зазевались ли часовые? И он выходил, чтобы проверить. Нет, часовые начеку. Да и, кроме того, у ворот клуни снаружи, греясь на солнышке, все время толпились и дымили мужики — курили: они заметили бы — дорога до самого большака была перед глазами. Успокоившись, Тымиш снова шел в клуню, где нынче на собрании еще пуще, чем вчера, кипели страсти.

Да и вчера тоже, особенно те, кому доставалось всего-навсего по полдесятка овец, роптали, но их протесты не были такими бурными. В большинстве своем это были люди непритязательные, забитые, для коих решение схода было беспрекословным законом. Немало и сегодня в списке попадалось людей рассудительных или просто совестливых. Некоторые из них, как, например, Гордей Саранчук, и вовсе отказались от своей доли: самое необходимое в хозяйстве, мол, есть у него; разве что понадобится сотня-две кирпича — сложить печь, когда хату сыну ставить будет. И то можно не даром, а за деньги. Но ведь не все были такими. Немало было жадюг, рвачей, крикунов. Те из них, которым доставалось что-нибудь (сеялка — на двоих, жатка — на четверых, конная молотилка — на шестерых), хоть тоже не молчали и находили причину для неудовольствия, все же в конце концов унимались. Но те, кому сход большинством голосов отказывал как людям зажиточным, у которых не было и основания рассчитывать на что-либо из помещичьего добра, орали больше всех. Не удивительно, что в галдеже никто и не заметил Рахубу, когда он, взволнованный, протиснулся в клуню и подал знак Невкипелому: едут!