Пастораль с лебедем

— Что, аж на кладбище тащиться?

— Какое кладбище, солнце заходит. Кто за лопатой сбегает?

— Давайте шевелитесь, стемнеет скоро.

— А-а, где же ты, маленький мо-о-ой…

— Уймись ты, бабка. Вот разнюнилась! — оборвал ее старший Сынджер, — Радоваться надо, что не твой сын.

Странные суждения у этих Сынджеров — будто без чужой подсказки человек не сумеет порадоваться.

А тетя Наталица опять взахлеб о своем:

— Как пошел мой Ион на войну… «Прощай, мама, — говорит. — И знай, помирать буду, а от наших не отстану!» А услышала: «У нас мертвые, раненые!» — и забыла, где я, что я, кричу как полоумная: «Ион, сыночек, на кого ты меня оставляешь, маму свою…»

Никто ее не слушает, лишь ковыль покачивается и поддакивает: «Кто сомневается, что ты… так все и было… именно так он и сказал, твой храбрец… ш-ш-ш-шу…»

Женщины обступили солдата — подъехала из села бабка Сынджеров, подслеповатая и немощная старушка, в чем душа держится. Ноги давно отказали, приходится на телеге возить.

— Кристя! Ну-ка помоги слезть, — велит она самому младшему. — Так, так… — Уселась на землю, довольная собой, передохнула. — А теперь слушай, Кристя. Подойди к покойному и посмотри… хорошенько на лицо посмотри. В углу рта, слева, нет ли там пореза от бритвы? Ох-х, устала бабка…

Она старшая в роде Сынджеров, сама всех вынянчила и поставила на ноги. Сейчас за ней, как за судьей, последнее слово, признает убитого или нет.

— Когда мать его, покойная моя сноха, родила и хотела первый раз покормить… — Тем временем стянули с солдата старую мешковину. — Сидит, ждет, а сынок грудь не берет, — как ни в чем не бывало, продолжала старушка. — Схватилась мать и ну плакать! Я говорю: «Что ж ты, дитя мое, не радуешься? Сколько баб, поглядишь — и красно, и пестро, а пустоцветом живут. У тебя вон какой богатырь, теперь и смерть не страшна, не оборвется твоя ниточка, дальше повьется». Она слезами заливается: «Рада я, мама, видит бог, как рада, да не жилец у меня сыночек, не сосет…» — «А ну, красавица, — говорю, — дай ему сиську». — «Даю, — говорит, — мама, а он не берет, не удержит никак. Смотрите, не может сосать!» И в рев. А у мальчишки язык к низу прирос, лежит во рту, как привязанный. Я бегом домой, схватила бритву мужа покойного, вернулась и велю снохе: «Держи крепче!» Хотела разрезать пленку под языком, а то шепелявил бы всю жизнь, куда это годится? Сноха держит ребятенка за голову, увидела бритву и давай дрожать, по глупости своей. А он, дурачок, дернулся, и на тебе, получил, задела бритвой. Роток пошире стал, чтоб хватал побольше! С той поры и шрам.

Я стоял, выпучив глаза от удивления. Была у меня в детстве дурная привычка, как у Прикопа, ротозейничать, будто все умное, что люди говорят, через рот влетает… Стоял и дивился: значит, человек, придя в мир, не только имя получает, но и какую-то отметину? Чтобы с другими не спутали? Теперь, через много лет, другое думаю: ведь старая Сынджериха вроде «лекции» закатила о материнском призвании: рожайте, милые, как от веку назначено, войны придут и уйдут, а человеческому роду не должно оскудеть…