Давай встретимся в Глазго. Астроном верен звездам
- Автор: Дмитревский Владимир Иванович
- Год: 1979
- Язык: русский
- Год: Лениздат
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Давай встретимся в Глазго. Астроном верен звездам». Краткое содержание книги:
В. И. Дмитревский — автор большого числа книг, из которых наиболее известна тетралогия о судьбе коммуниста Дмитрия Муромцева: «Ветер в старых липах», «Бей, барабан!», «Давай встретимся в Глазго», «Астроном верен звездам».
Переиздание двух последних книг мы и предлагаем вниманию читателей.
Скоро в Пензу приехали заслуженный артист РСФСР Климов, артист Жулинский и молодой, очень одаренный Володя Стебаков, с появлением которого весьма пошатнулась позиция рыкающего горе-любовника Гримальского.
Прибыло и в полку литовских писателей.
Встретившись как-то с Дмитрием возле театра, Венцлова, очень оживленный, улыбающийся, предложил:
— Если есть у вас времечко, Дмитрий Иванович, то, может, зайдем ко мне? Хотел бы познакомить вас с одним моим другом.
— Цвирка приехал? — воскликнул Муромцев.
— Пока нет. Но приехал Костас Корсакас. Это, знаете ли, наш литовский Добролюбов.
Сухощавый молодой человек, примерно одного с Муромцевым возраста, поднялся ему навстречу и энергично тряхнул руку:
— Корсакас.
— Я уже много о вас слышал, товарищ Корсакас. И от Антанаса, и от Гиры.
— Поругивали немного… как это по-русски… Да, и в хвост, и в гриву, — чуть усмехаясь, сказал Корсакас и внимательно посмотрел на Дмитрия своими узковатыми глазами. — Они — поэты, а я критик. Пламя и лед.
Нет, никто из новых литовских друзей Муромцева не сказал худого слова о Корсакасе. Напротив, его считали выдающимся критиком, явлением в молодой революционной литературе Литвы. При Сметоне его, за радикальность взглядов, посадили в одиночную камеру Шауляйской тюрьмы, но и оттуда друзья и недруги слышали его голос. Удалось установить связь. Корсакас участвовал в создании журнала «Третий фронт», сблизился с Венцловой и своими статьями, бескомпромиссными, с четко выраженной позицией, помог молодому журналу найти свой путь. В Советской Литве Корсакас поначалу возглавил телеграфное агентство «Эльта», а потом стал директором Госиздата.
— Товарищ Костас напрасно воздвиг стену между поэтами и критиками, — усмехаясь, сказал Венцлова. — Он такой, знаете ли, кентавр: топчет поэзию и сам же ее создает. Разве не так, Костас?
— Ну, какой же я поэт, — возразил Корсакас, и губы его тронула смущенная улыбка. — Так… чтобы поправить свое плохое настроение…
— Да, вот и Пенза становится маленьким литературным центром, — задумчиво сказал Муромцев. — С приездом товарища Корсакаса вас уже четверо. Немалая сила! Приехал еще и московский поэт Яков Тайц. Совсем неплохо!
И тотчас Корсакас загорелся:
— А ведь товарищ Муромцев прав. Мы бы могли как-то организационно оформить нашу группу. Уж если судьба наша — перезимовать в Пензе…
— Почему только перезимовать? — спросил Дмитрий.
— Видите ли, Дмитрий, — вмешался Венцлова. — Я уже говорил вам, что первоначально мы думали прожить в Пензе две, ну три недельки. Да, так мы думали, но война думала совсем по-другому. И теперь наше правительство будет временно находиться в Пензе. Пока немцев не погонят на запад. Всего вероятнее, до весны.
— Что ж, и за зиму можно кое-что сделать, — сказал Муромцев. — И если инициатива будет исходить от вас, Гиры и Саломеи Нерис…
— Я составлю письмо Александру Фадееву, — перебил Корсакас. — И мы все его подпишем.
Когда уже пили чай, литовский критик спросил Дмитрия:
— А удается ли вам, товарищ Муромцев, писать немного?
Дмитрий коротко рассказал о своей пьесе «Контрудар», вчерне уже законченной.
— Я в общем-то скорее публицист. Работал в газетах и журналах, — как бы оправдываясь, добавил он.
Корсакас с сомнением покачал головой.
— По пересказу судить трудновато, но мне кажется, что вы, товарищ Муромцев, как это сказать… в плену у иллюзии… Это по-русски? Изнутри фашистский режим не сокрушится… Нет, нет… Убедить немцев в их трагическом заблуждении теперь могут только советские танки.
— Я говорил Дмитрию Ивановичу примерно то же самое, — сказал Венцлова.
Так оно и было. Литовские друзья не одобряли концепцию, положенную Муромцевым в основу его пьесы. Гира, читавший ее всю, наскакивал на Дмитрия, как боевой петух:
— Хорошо, хорошо написано, Митя. И динамичное развитие действия, и выразительный диалог, и сильный характер у твоего любимого Карла. Я кое-что понимаю в драматургии! Но поверь, прошу тебя, поверь мне, что гитлеровская Германия совсем не такая, какой ты ее представляешь. Мы, в Литве, имели возможность исследовать гитлеровскую породу. На собственной шкуре! Они оккупировали нашу Клайпеду. Они дергали за ниточку Сметону. И ведь у нас был свой собственный, маленький литовский фашизм. Колоссальный эксперимент массового гипноза целой нации! Постепенно он принял формы массового самогипноза. Каждый немец убеждал себя в своей исключительности и в конце концов уверовал в это. Твои Карлы — одиночки. Сегодня, в громе побед и всеобщего ликования, массы не пойдут за Карлом. Тевтонам нужна колоссальная встряска. Новый Грюнвальд.