Знание — сила. Фантастика (2011-2015) [компиляция]

Послушник смиренно поклонился.

— Но дозволено ли мне будет узнать, зачем ты желаешь приобрести их? — спросил игумен. — И откуда средства имеешь?

Послушник перекрестился и сказал без утайки:

— Слаб дух мой, но должно сберечь его мне от лап врага человеческого.

Деньги же мои, выданные монастырем на потребные нужды и сбереженные мною за год.

Игумен посмотрел на стоптанные, неоднократно чиненые сапоги послушника и кивнул.

— Я знаю, Павел, — сказал Дионисий, — что верой ты служишь, и ревностно исполняешь свой монашеский подвиг, в единомыслии и братолюбии, неукоснительно соблюдая строгую духовную дисциплину, но должен ты сказать обо всем подробнее!

Он смотрел любопытно, и Павел, кряхтя от смущения, начал рассказывать:

— Жена дьякона нашего — сущая красавица. Лицом красна, зубы как жемчуга, грудь велика, бедра широкие и крепкие, но стан гибкий, юный. Словно горячим молоком и медом дьячиха вся налита.

На миг глаза послушника голодно сверкнули. Но тут же их затуманило смирение, и он продолжил:

— Ввела меня в искушение, кошка. И верно, видит это — так и норовит, так и норовит где прижаться, при встрече, ввести в искушение… И, вдобавок, ощутил я недобрую зависть к диакону нашему — ибо володеет такой кобылкой строптивой, для непотребств и горячей скачки удобной и непотребств этих жаждущей. Не могу обороть смятение свое и помрачение, как не стараюсь! И поклоны бью, и пощусь, и работой себя истязаю — а все меня кобылка эта, дьяконица точит, из ума не сходит, и на диакона смотрю косо. Но разум мой велит укрепиться духом, преодолеть смятение, что со мной учинилось, ибо грешны мои чувства и помыслы. Но несчастный я человек — не могу приказать своим мыслям и духу, и сердцу. Поведал я о борьбе своей внутренней послушнику Андрию, что проходит со мной испытание, надеясь вскорости иноком стать — он-то меня и надоумил в город ехать, чтобы избавиться от черной зависти и от плотского влечения греховного с помощью изобретений пытливой мысли человеческой — и укрепить дух, коли плотью обладаю слабой настолько.

— Понятно, — кивнул игумен. Голос его бы строг.

Послушник, красный от отчаяния, не смел поднять на Дионисия глаз.

— Неразумно ты поступаешь, Павел, — сказал игумен. — На дьячиху давно уже братия жалуется, мол, смущает умы и вводит плоть в искушение. Но, конечно, лучше тебе было исповедоваться сразу, ведь придя сюда, совета не спросив, ты совершил ошибку — разве наша вера не велит и день и ночь противостоять искушениям? Разве устав монастыря нашего не велит открывать духовному руководителю свои помыслы — и плохие, и добрые, и стремиться приобрести страх Божий, и учиться побеждать греховные страсти? Разве не требует стяжать духовные плоды, понуждая себя к добродетелям, памяти о Боге, и непрестанной молитве? Смирению своей воли и самоотвержению, воздержанию и посту? А во всех словах и действиях, не велит разве исходить только из Священного Писания и учения святых отцов? Не требует от нас строгой, напряженной борьбы между духом и плотью? В том ведь и заключается наше служение. А если подавить, аннигилировать то, что должно быть объектом борьбы нашей — не нарушит ли то веру?