Ловушка для княгини

Настасья молчала, она просто не знала, что ответить.

— Это тебе, — князь положил на ложе нитку жемчуга, та заблестела, лениво ловя тусклый свет из окна.

— Полюбовнице покупал, а подарить не пришлось, так решил опостылевшей жене сунуть, пусть «никто» порадуется? — ударила словом Настасья, с ненавистью глядя на подарок.

— А ты злая, — как будто впервые увидев, разглядывал жену князь.

— Дочь колдуна, чего с меня взять, — процедила Настасья, помириться она не хотела, все подбрасывая и подбрасывая дровишки в огонь ссоры.

— Да не был он никаким колдуном, — устало оперся на дверной косяк Всеволод, — силен, что бык, то верно, и так же туповат. Улита им крутила, как ей хотелось, из-за нее и сгинул. Вот она, да, может и колдуньей была, я бы не удивился… Я тогда любил ее.

— Что? — расширила Настасья глаза.

— Щенком был, в волчицу влюбился. Бывает такое, — криво усмехнулся Всеволод.

Настасья опять потрясенно потеряла голос.

— И ничего в ней такого не было, — пожал плечами Всеволод, глядя куда-то в себя, — невзрачна, даже дурна с лица, не то, что ты — в отца степнячка гордая. Та взглядом до пяток не пробирала, подбиралась незаметно, опутывала — опутывала, невидимые петли на руки и на ноги кидала… Не бойся, я с ней не был, издали вздыхал. Войной на Димитрия идти хотел, когда она померла, Ермила меня вот в этой горнице запирал, чтоб я остыл малость… Ну, не в этой, прежний терем-то сгорел, но в похожей. Обидно тогда до слез было, что как малого бояре наказали, сам то себе уж таким взрослым казался. Вот те и Улита.

— Я все равно ее люблю, — с вызовом бросила Настасья.

— Люби, на то ты и дочь, — совсем мягко проговорил Всеволод. — Хозяйка ты здесь, забудь, что наговорил. Челяди велю языки поприжать.

И он ушел.